Анна родила ребенка, Арди.
Мальчика.
Веселого, рыжеволосого мальчугана, который смеется так заразительно, что даже Эрти, когда берет его на руки, не может удержаться от улыбки. Мальчика зовут Томас, и он совсем не похож на своего отца, Перси (кроме волос), но очень похож на Анну, и это, наверное, к лучшему.
Мы с Анной иногда шутим, что породнимся через детей. Потому что у меня тоже радость, Арди.
У меня тоже…
Я родила девочку.
Ее назвали Этилли, в честь матери Келли, и она такая маленькая, такая тихая, такая теплая, что когда я держу ее на руках и она засыпает, прижавшись щекой к моему плечу, я забываю обо всем. О тревогах, об обидах, о расстояниях. Она пахнет молоком и чем-то еще, чем-то, что пахнут только новорожденные дети, — тем сладким, едва уловимым запахом, который невозможно описать словами, но который каждая мать узнает в темноте, с закрытыми глазами, среди тысячи других.
Ты тоже так пах.
И Эрти.
И Кена.
Я очень жду, когда летом вы с Тесс нас навестите. Келли уже расчистил гостевую комнату, и Кена слепила из глины вазу для цветов, которую поставила на подоконник специально для вас (ваза, правда, немного кривая, но Кена говорит, что это «авторский стиль», и я не стала спорить). Я хочу обнять тебя, Арди. Хочу увидеть Тесс. Хочу, чтобы она подержала Этилли на руках. Хочу испечь вам черничный пирог.
Я часто смотрю на восток, Арди.
Стою на веранде, когда вечер мягчеет и солнце уходит за крыши, и смотрю туда, где за холмами, за полями, за сотнями километров дорог и рек стоит столица, в которой живет мой сын.
А затем я поворачиваюсь на север.
И порой, когда ветер дует с той стороны, мне кажется, что я слышу шуршание. Тихое, далекое, как шепот, который несет по воздуху кто-то невидимый. Шуршание крон Алькадских лесов. Тех самых деревьев, под которыми ты вырос, но под которыми Эрти так не учился лазить по стволам, а потом не падал и не плакал, и я не прижимала его к себе и не дула на разбитые коленки.
Я слышу это шуршание, Арди, и оно похоже на мелодию, странную песню о том, чего так и не произошло. Листья шелестят друг о друга — сухо и нежно, как страницы старых книг, которые так берег твой прадедушка. И в этом шелесте мне слышится ручей. Наш ручей, тот, что бежал через поляну, где мы жили, где я развешивала белье между двумя березами, а ты сидел на камне и смотрел, как вода перебирает камешки на дне.
Я скучаю по той поляне, Арди.
Не по дому, нет — дом можно построить где угодно, и мы построили. Я скучаю по тому чувству, которое было там. По тому, как пахла земля после дождя. По тому, как звучала наша кухня. По тому, как мир, огромный и страшный, не мог до нас дотянуться, потому что…
Но то было давно, и мы выросли из той поляны, как вырастают из детской одежды. Теперь у нас другой дом, другой сад и другой садовник, который спорит со мной о душе розовых кустов.
И это тоже хорошо, Арди.
Это тоже жизнь.
Я люблю тебя, мой мальчик.
Я люблю тебя так, как умею, а умею я, наверное, не так уж и много, но все, что умею, — твое. Бывай почаще на солнце и на свету. Стерегись тьмы, мой маленький, добрый мальчик.
Ешь нормально, а не тот ужас, который ты называешь «перекусом на ходу». Прислушивайся к своей жене, потому что Тесс — мудрая женщина. И помни, что где бы ты ни был, что бы ни делал, как бы далеко ни забрался — на этой веранде, в этом доме, в этом саду с кривыми вазами и мокрыми автомобилями, всегда горит свет.
Как он горит и в доме на берегу извилистого, горного ручья.
И он горит для тебя.
Твоя мама'.
Ардан долго сидел за столом, держа письмо в руках. Какао уже давно превратилось в мутную, коричневую ледышку.
За окном шел дождь.
Весенний, теплый, стучащий по карнизу мелкой частой дробью, похожей на аплодисменты далекой, невидимой публики.
Юноша сложил письмо, убрал его обратно в конверт и положил рядом с гримуаром. Потом достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо и чернильницу.
Арди обмакнул железное перо в густую, черную массу. Порой он задумывался о том, чтобы купить новую ручку с золотым пером, но затем вспоминал, что куда чаще пользовался карандашами.
«Дорогой Эрти…»