Хотя разумом он понимал, что дети не бьются, что они крепче, чем кажутся, что… Но разум молчал, а с Ардом говорило что-то другое — что-то древнее, глубокое, то самое, что заставляет каждого, кто берет на руки новорожденного, вдруг перестать дышать.
Он посмотрел на ее лицо.
Девочка спала. Маленькая Агнесс, дочь Бориса и Елены, спала так безмятежно, как спят только те, кто еще не знает, что мир бывает страшным не только в снах. Пухлые щечки, розовые и гладкие, лежали на конверте из простыней, и сама она мило посапывала, морща крошечный нос-пуговку. Ее ресницы — темные, густые, непропорционально длинные для такого маленького лица — чуть подрагивали, и Ард подумал, что ей, может быть, снится что-то хорошее. Что-то такое, чего взрослые уже не умеют видеть в своих таких сложных и запутанных снах.
Совсем маленькая. Абсолютно невесомая. И в то же время самое ценное, что Арди когда-либо держал в руках. Не гримуар, не накопители стоимостью в тысячу эксов, не отцовский нож, не древние свитки и книги Атта'нха, ребенок. Живой и теплый.
Он слышал, как билось ее сердечко — миниатюрное, размером с пирожок, частое-частое, как стук маленького молоточка по столь же маленькой наковальне. И этот стук казался юноше самым громким звуком во всей церкви.
Священник Георгий встал у ларца и посмотрел на Арда. Спокойно, без торжественности, без того елейного выражения, которое Ард видел на лицах других священников и которое всегда вызывало в нем смутное раздражение. Георгий смотрел так, как смотрит друг, который понимает, что тебе трудно, и не собирается делать вид, что это не так.
— Повторяйте за мной, Ард, — тихо сказал он.
И Ардан повторял. Слова молитвы, порой длинные, иногда витиеватые, рожденные раньше Империи, текли из его губ, а он не мог их запомнить. Если честно, то он и вовсе не слышал собственного голоса. Не видел ни стен, ни витражей, ни пылинок в солнечных лучах.
Он видел только лицо Агнесс — пухлые щеки, нос-пуговку, подрагивающие ресницы. И слышал только ее сердце.
Тук-тук.
Тук-тук.
Как если бы кто-то очень тихо, но в то же время отчаянно настойчиво стучался в дверь, просясь поскорее войти в порой страшный, иногда пропитанный болью, но столь прекрасный дом.
Георгий кивнул, и Ардан, подняв сверток, склонился над ларцом. На мгновение, на самый краткий миг, так, чтобы тепло свечи коснулось одеяла, но не более, он опустил ребенка к огню. Пламя качнулось, словно потянувшись навстречу, и на лицо Агнесс упал золотистый отсвет, и в этом отсвете ее щеки стали еще розовее, а ресницы — еще темнее. Она поморщила нос, но не проснулась.
Ард вынул сверток из ларца и прижал его к своей груди.
Возможно, все аплодировали. Кажется, Борис с Еленой тут же подлетели к нему, и Елена потянула руки к дочери. Наверное, Борис обнял их обоих, и его глаза блестели так, что Ард отвернулся, потому что это было слишком — слишком много счастья на одно маленькое помещение. Вроде как, священник Георгий осенил их всех священным символом Светлоликого. Может даже, Аркар что-то гаркнул с задних рядов, и его бас громом прокатился под сводами церкви. Вероятно, Тесс звонко и легко рассмеялась. А Бажен наверняка сказал какую-то глупость, но беззлобную…
Но Ардан всего этого не помнил.
Он все никак не мог отвести взгляда от дитя. Даже когда Елена забрала Агнесс из его рук, даже когда сверток перешел в материнские руки и маленькое тепло покинуло его ладони, Ард все еще смотрел. На крошечное лицо, на подрагивающие ресницы, на нос-пуговку.
И, возможно, ему, конечно, только показалось, но после того, как он вытащил руки из ларца с одной-единственной свечой, те стали меньше пахнуть кровью. Совсем немного. Едва уловимо. Пусть даже если и никто, кроме него самого, этот запах и не чувствовал.
В пустом джаз-баре «Брюс» едва слышно играла музыка из граммофона. Пластинка потрескивала, игла царапала бороздки, и тихая, медленная мелодия — труба, контрабас и чье-то далекое пианино — плыла над залом, повторяя очертания дыма погасшей свечи. Стулья были подняты на столы, бар закрыт, и только за одним столиком, в углу, под тусклым Лей-светильником, сидели люди.
Их странная семья.
Елена с Тесс танцевали на сцене. Как-то медленно, неловко, смеясь и часто путаясь в подолах платьев. Борис, за столиком, что-то жарко обсуждал с Баженом и Аркаром. Жесты лорда Фахтова становились все шире, а голос все громче. Бажен кивал с видом человека, который знает ответ на все вопросы мироздания (и, скорее всего, находил он его исключительно в женских юбках), а Аркар, опираясь на костыль, периодически вставлял короткие, хриплые реплики, от которых Борис то бледнел, то заливался краской.