— Вы сговорились, что ли… — проворчал Милар и добавил. — Что за странный вечер.
Он протянул руку к шайбочке и забрал засахаренную дольку яблока. Затем точно так же, сохраняя прежнее каменное выражение лица, поступил и Александр Урский.
Арди же, забрав угощение, смотрел на него и размышлял.
Может быть аптека, исследования, звуковая система и Большой — тоже были лишь маленькие, засахаренные яблочные дольки. Небольшие радости, от которых он не стал отказываться.
Просто дольки.
И ничего кроме.
— Завтра утром по этому адресу, — Милар протянул Арду короткую записку. — Дагдаг сотворил какого-то колесного монстра, на котором тебе предстоит потренироваться. Урский с Дином уезжают в неотложную командировку уже этим вечером, так что выбора у нас, кроме тебя, не остается. Моя реабилитация еще не завершена и водитель из меня сейчас так себе. Так что… извини, господин маг, столько времени, сколько тебе дала на размышления госпожа Гранд Магистр, у нас нет. Есть только эта ночь.
Ардан забрал записку.
Стихотворение неизвестного мага глядело на Арда с пожелтевшей страницы, прикрепленной к внутренней стороне обложки гримуара. Кривоватые буквы, написанные дешевыми чернилами, которые за десятилетия выцвели до призрачной синевы, все так же различимо складывались в слова. И слова эти, каждый раз, когда Ард их зачем-то перечитывал, цеплялись за что-то внутри. За ту самую занозу, о которой когда-то давно, на крыше, в их первый длинный разговор, рассказывала Тесс.
"Судьба лишь спросит: 'Как ты жить
Посмел — и как посмел сражаться?'
Ардан сидел за кухонным столом, подперев щеку кулаком, и смотрел на строки, почти уже не вчитываясь. Мысли были где-то далеко. Плыли, подобно льдинам на канале Маркова. Тяжелые и неповоротливые, они сталкивались друг с другом и расходились, не оставляя после себя ничего, кроме ряби.
За окном скрипнули тормоза. Едва слышно хлопнула дверца и торопливые шаги застучали каблуками по мостовой. Они поцокали по лестнице, ненадолго замерев, чтобы обменяться парой слов с консьержем. Такой знакомый стук… быстрый и легкий.
Тесс.
Замок щелкнул, дверь распахнулась, и в квартиру ворвалась она. Именно ворвалась. Влетела, как пламя, неожиданно вспыхнувшее в темной комнате. Шарф размотался на лету и полетел на вешалку, пальто нырнуло следом, а перчатки приземлились на тумбочку, и все это одним непрерывным движением, будто Тесс не раздевалась, а танцевала.
Щеки горели от ветра; волосы, растрепанные, рыжие, с выбившимися из-под заколки прядями, лежали на плечах по-весеннему небрежно. В руке она сжимала нотную папку, а на лице сверкала улыбка. Та самая — широкая, открытая, от которой у Арда каждый раз что-то подпрыгивало в груди.
Их взгляды встретились. Через коридор, через всю длину квартиры — от входной двери до кухонного стола. Ард сидел с гримуаром на коленях, с запиской Милара в кармане жилета и с тяжестью в груди, которую не мог унять.
И он почувствовал себя неловко. Потому что буквально видел, как его лицо выдает все его мысли. Милар, Урский, Дин — они ведь увидели. И Тесс увидит тоже. Она всегда видела. И ему было стыдно за то, что его сомнения, его невнятная, размытая тревога испортит ей вечер. Она ехала с репетиции домой, предвкушая очередной совместный вечер. Такая счастливая, такая живая, а он встречал ее такой физиономией, будто вновь завтра должен был явиться на чьи-то похороны.
Тесс прошла по коридору, остановилась в дверном проеме кухни и посмотрела на него. Её улыбка не погасла, а скорее едва заметно изменилась. Стала немного мягче, чуть-чуть тише и значительно глубже. Так, если верить сказкам дедушки, улыбаются, когда видят человека, которого любят, и знают, что ему плохо, и не собираются об этом спрашивать.
Пока не собираются.
— Мы идем гулять, — безапелляционным тоном сказала Тесс.
Ард моргнул.
— Сейчас?
— Прямо сейчас, — кивнула она.
— Тесс, — Арди махнул рукой в сторону окна. — на улице ночь.
— Я в курсе, дорогой, — Тесс подняла обратно перчатки, затем подумала и вновь их опустила на тумбочку. — Я только что по ней ехала.
— И ты хочешь по ней еще и ходить?
— Именно так!
Ард открыл рот, чтобы возразить. Что поздно, что холодно, что у него завтра с утра… и закрыл. Не потому, что до конца не понимал, что именно у него с утра, а потому что Тесс уже развернулась и пошла в спальню, на ходу расстегивая репетиционную блузку, так что возражать было бесполезно. Когда Тесс принимала решение с такой «прытью», как сейчас спорить с ней мог только человек, не ценивший свою жизнь. Или спокойствие в этой самой жизни.