Однажды, засидевшись в кафе после концерта знаменитого музыканта фламенко, я почувствовал приближение приступа. Успел выбежать на улицу и добежать до поворота, а потом упал на мощеную мостовую. Надо мной светил фонарь, и тень на камнях была чудовищно огромной. Я хрипел как раненый бык, я будто бы умирал каждый раз словно от шпаги матадора.
Я не услышал шаги возлюбленной. Моя Кармелита, смело приблизившись, присела на корточки рядом. Ее прохладная ладонь легла на лоб оборотня, и пока луна не спряталась за тучи, жена видела меня поверженным быком. В её прекрасных глазах нет страха. Может она ,как внучка матадора знает некую тайну? И может это случалось и с ёё погибшим отцом? Но жена молчит, и ни в чём не сознается.
Кармелита узнала правду о муже –оборотне. И — о, моя возлюбленная! — готова ради меня на всё. Я оставляю карьеру матадора. Мы покидаем город и переезжаем в поместье её деда — огромный участок земли и поля, где в полнолуние я прячусь от Кармелиты и дочери.
Лусия. Наш маленький ангел, зеркальная копия моей Кармелиты.
Я помню, как в три года она примеряла шляпу матадора — мотеру. А в пять просила отвезти в школу, где учат побеждать быков, и горько плакала, когда я ее обманул, сказав, что туда принимают только мальчиков.
Но тут снова вмешался дон Ромирес. Он стал учить правнучку сам. Пластику она, конечно, унаследовала от матери, отвагу — от деда, а от меня ей достались лишь каштановые кудри.
К десяти годам доченька уже смело могла называться новильеро, и была способна противостоять бычку-трехлетке. Вся душа моя восставала против этих занятий. Я видел, что для неё это перестает быть игрой и может стать делом всей жизни. Жена пыталась отдать дочку в школу танцев, но там Лусия в первый же день игрушечной шпагой поранила двух глупышек, пытавшихся с ней подружиться.
Иногда моя девочка пугает меня своими поступками: когда она сидит у телевизора и смотрит бои с быками, я слышу ее учащенное дыхание. Но стоит переключить канал, мой маленький ангел превращается в фурию, катается по ковру и рвёт свои прекрасные локоны. Стоит снова включить телевизор - становится милой девочкой .
***
В поместье я играю по вечерам на гитаре, Кармелита и Лусия танцуют. Мы с женой не хотим, чтобы дочь стала матадором. Я всей душой желаю забыть как страшный сон арену, кровь и стоны поверженных быков.
Сегодня опять полнолуние. Заранее ухожу как можно дальше от дома, под наш огромный платан. Скрываюсь в его тени и чувствую начало приступа.
Но луна — кораллового цвета, поднялась высоко, и спрятаться от нее уже невозможно.
По телу сначала проходят судороги, принимается невыносимо, до тошноты болеть голова, а потом по жилам начинает струиться не кровь, а лава. Я раздираю ногтями кожу: так хочется, чтобы наступило забвение, чтобы кипящая кровь или что там в этот час течет во мне, выплеснулась наружу. На губах — знакомый привкус и запах. Тот самый, что бывает на арене, когда публика рукоплещет, а ты вдыхаешь смрад бойни и теплой крови только что убитого тобой быка.
Я закрываю глаза и сквозь боль и ужас слышу легкие шаги. Моя Кармелита, моя любимая, ты здесь!
Но через пелену мучений я вижу не жену, а Лусию.
На ней мой красный плащ-капоте, в руках — шпага деда, его приз за сотого быка: посеребренная, с длинным и узким лезвием.
Дочь убрала свои кудри под шляпу. Я машу ей рукой: уходи, уходи отсюда! А на траве растет тень моей бычьей головы, рога причудливо извиваются.
— Отец сказал , что я никогда не стану матадором?
— Да, солнышко. И это правильно. Ты — девочка, цветок нашей любви.— я говорю с дочерью, но из моего горла вырывается мычание быка.
— Наверное, он прав! Но своего быка я все равно убью!
И она, изящно повернув кисть руки, делает выпад и пронзает мое сердце.
Наконец-то кончается этот кошмар, я снова человек, и уже за гранью жизни шепчу дочери: «Ты победила, Луисия — стала матадором. Я горжусь тобой».
Над долиной проносится предсмертный рев быка. Кармелита вздрагивает во сне, но засыпает снова. Багряный рассвет освещает капли крови на траве.
Маленькая девочка целует холодные губы отца-оборотня.