- Я сердцем чувствую, что с ней беда. Тебе этого не понять. - Ее тон сделался обвиняющим.
- Наверное. - Он пожал плечами, и это получилось у него виновато.
- Конечно, не понять! - убежденно повторила Людмила. - А я схожу с ума от беспокойства. Что-то случилось. Что-то очень плохое!
Громов посмотрел на мирное предзакатное небо в раме окна и не поверил:
- Вряд ли. Что тут могло случиться плохого?
- Не знаю! - Людмила натянула на себя желтый сарафан и заметалась по комнате, как бабочка-лимонница, ищущая выход из западни. - Вставай!
Скорее! Мы пойдем туда вместе!.. Нет, лучше поедем, так будет быстрее и надежнее.
- Куда? - хмуро спросил Громов, который искал одиночества как раз потому, что не хотел быть должным: никому и ничего. - Куда мы поедем?
- Слушай, ты долго будешь копаться? - Людмила перешла на визг так непринужденно, словно они были знакомы по меньшей мере год.
Громов молча натянул джинсы, рубаху и направился к выходу, проклиная себя за то, что пригласил войти в свой дом чужую женщину вместе с ее непонятными проблемами. Но, как ни поторапливала его Людмила, на пороге произошла непредвиденная заминка.
Остановившись на крыльце, Громов долго смотрел на безобразную серо-гранитную кучу, раскинувшуюся вдоль стены его дома. Этот неизвестно откуда свалившийся гравий погреб под собой малинник, куст сирени и надежды на мирное сосуществование с соседями. Куча выглядела совершенно неуместно и очень вызывающе. В том, что ее высыпали намеренно, не было ни малейших сомнений. Слишком уж откровенно ухмылялись боксер и баскетболист, маячившие поблизости. Рабочие, ковырявшиеся для виду на участке, тоже наблюдали за происходящим, пряча любопытные глаза за пыльными челками.
- Смешно, - произнес Громов ничего не выражающим тоном.
- А мы веселые, - откликнулся баскетболист. - С нами не соскучишься, да, Суля? - Он подтолкнул приятеля в бок, как бы призывая его похохотать вместе, но тот ограничился мстительной улыбкой, с которой обратился к строителям:
- Эй, гегемоны, одолжите соседу лопату, пусть разомнется немножко, приберется. А мы поглядим... Ну!
Поколебавшись, вперед вышел тот самый странный мужик, который все утро посматривал на Громова, как бы желая что-то сказать или спросить, но не решаясь сделать это.
- Вот. - Он держал инструмент на вытянутых руках.
Громов позволил сделать мужику несколько робких шажков, а потом встретил таким взглядом, что благоразумие подсказало тому не спешить пересекать границу чужих владений. Потом холодные глаза переметнулись на ухмыляющихся парней. Тот, который неудачно боксировал утром, подобрался, готовясь то ли к атаке, то ли к отступлению. Его долговязый спутник расставил ноги пошире, показывая всем своим видом, что не возражает против немедленного выяснения отношений.
- Бери лопату, дядя, - посоветовал он с наглецой в голосе. - К пенсии управишься. Чистота - залог здоровья.
- Не только чистота, - заметил Громов, внимательно разглядывая парня. - Еще нужно соблюдать скромность и вежливость. Без них здоровье сохранить трудно. Даже в молодости.
- Давай побазарим на эту тему конкретно, - предложил баскетболист. Иди сюда.
Хмыкнув, Громов хотел было последовать приглашению, но Людмила перехватила его за напрягшуюся руку и попросила с надрывом:
- Не надо! Нам нужно ехать. Я прошу тебя... Умоляю...
- Ладно, - сказал он, подчеркнуто обращаясь к одной только Людмиле. Поехали. Малина - шут с ней, с малиной. Лично я ее терпеть не могу. Всяких обнаглевших холуев, правда, ненавижу еще сильнее, но не убивать же их за это?
- Что ты там вякаешь? - донеслось с соседской территории. - Чем-то недоволен?
Это опять подал голос баскетболист. Не поворачиваясь к нему лицом, Громов бросил через плечо:
- На то, чтобы вы убрали за собой и все как следует подчистили, вам дается ровно сорок восемь часов.
- А потом?
Громов опять не потрудился взглянуть в ту сторону, откуда прозвучала насмешливая реплика.
- Привлекать к работе строителей запрещается, - сказал он. - Кто нагадил, тот и убирает.
- Ща! Разогнались!
Громов пожал плечами: мое дело - предупредить, а дальше - дело хозяйское. Молча зашагал к машине, невольно прислушиваясь к издевательскому смеху за спиной и лихим угрозам порвать его, как Тузик - грелку. Тузики это они. Шавки. Устроить им еще одну показательную взбучку? Глупо, не мальчик же он в конце концов, чтобы махать кулаками по всякому поводу. Проучить зарвавшихся парней можно будет и без рукоприкладства. А еще разумнее - забыть об их существовании. Попытаться, во всяком случае.
- Ну, скорее же! - Поджидавшая Громова Людмила нетерпеливо приплясывала возле запертой машины. В иной ситуации ее бесконечные понукания привели бы к прямо противоположному эффекту, но в голосе матери звучало столько неподдельной тревоги, что ее было легко понять и простить.
- Едем прямо? - уточнил Громов, когда вывел "семерку" из двора на узенькую улочку между, заборами.
- Да! Только быстрее, быстрее!
Она едва сдерживала панику, а Громов очень надеялся, что отдых пока не окончательно испорчен. Девочка найдется, соседские забияки улягутся спать.
Все будет хорошо.
На выезде из поселка торчал бутылочно-зеленый "Мерседес" с распахнутыми дверцами. Неподалеку два похожих друг на друга крепыша занимались тем, что стягивали створки ворот, просевшие на проржавевших петлях. "Семерка" проскочила между ними, чудом сохранив свои бока в целости и неприкосновенности. Заунывный скрип ворот, проводивший ее, не понравился Громову. Что-то в этой мелочи было странное, настораживающее. Едва машина успела проехать сотню метров по грунтовке, как Людмила прихватила ногтями его локоть и закричала:
- Тормози! Вот наша машина!... И Эллочка рядом...
Потом Громов стоял поодаль, а она тормошила дочь и, чуть не плача, сыпала беспорядочными вопросами:
- Что?.. Что произошло?.. Ты плакала?.. Почему?..
Девочка молчаливой куклой моталась в материнских руках, а взгляд ее был остановившимся, неживым.
- Да что с тобой? - в отчаянии вскрикнула Людмила, падая перед дочерью на колени. - Тебя обидели? Скажи, обидели? Ну, хоть что-нибудь скажи, не молчи!
Все тот же отсутствующий взгляд широко открытых детских глаз, устремленных в неизвестную даль.
- Ладно, - сдалась Людмила, устало выпрямившись и убрав с лица растрепавшиеся волосы. - Поехали домой, там разберемся. Ты успокоишься, и мы обо всем поговорим спокойно, да? Садись в машину, Эльчонок. И Тошку не забудь. Куда он, кстати, подевался?
- Т-тошка, - вдруг эхом откликнулась девочка и прерывисто вздохнула. Он оторвал ему голову и с-сказал, что ест собак.
- Кто? Кто здесь был?
- Н-не знаю. У него на губах белая слюна. К-как пена. - Из-за заикания почти каждое слово давалось девочке с трудом, но эти усилия, похоже, помогали ей приходить в себя.
- Он тебя обидел? - спросила Людмила неестественно высоким голосом. Он тебя трогал?
Громов шагнул поближе, чтобы расслышать ответ.
- Он м-меня не тр.., не трогал, - сказала девочка, содрогнувшись на середине фразы всем тельцем. - Просто он с-сказал, что мне тоже голову оторвет, если.., если...
Поток бурных детских слез разом прорвал невидимую плотину, сдерживавшую боль и отчаяние. Первый настоящий ужас. Первое предательство близких.
Потеря любимого существа. Все впервые, все взаправду, не понарошку.
Долго смотреть, как безутешно рыдает маленькая девочка, обхватившая ручонками мать, Громов не смог - увел взгляд в сторону, задержав его на багровых предзакатных облаках, которые застыли на горизонте в величественном безмолвии подобно грандиозному театральному занавесу. Что за режиссер придумал всю эту безумную постановку? Неужели ему до сих пор не надоело любоваться человеческими слезами и кровью? Веками. Тысячелетиями.
Прямо на глазах вечернее небо неуловимо меняло свой цвет. Устав притворяться безмятежно-голубым, оно спешило превратиться в бездонную черную пустоту, готовую поглотить всех скопом и поодиночке.
На фиолетовом пологе проклюнулась первая звездочка, когда Эллочка наконец выплакала все свои недавние страхи и обрела способность говорить внятно. С окаменевшим лицом Громов слушал ее голосок, все реже прерывавшийся всхлипываниями: