В один из таких знойных воскресных дней лета 1942-го я шла в центр города за свежей выпечкой для своих хозяев. Подойдя к булочной, уже хотела открыть дверь, как услышала свое имя – русское имя. Кто-то звал меня, крича на всю улицу.
– Мотя-я-я-я-я, – от неожиданности я вздрогнула. Здесь, в Хёкстере, мое русское имя не знал никто. Я резко повернула голову и увидела на другой стороне дороги свою бывшую одноклассницу, Варю Стеценко. Она бежала за мной, красивой белокурой волной расплескав длинные волосы на знойном горячем ветру. Мы бросилась навстречу друг другу, встретились на середине улицы и крепко обнялись.
– Как ты здесь очутилась? – спросила я Варю.
– Я здесь в плену, с самого первого дня. Мы с тобой вместе ехали в том самом поезде. Я видела, как тебя, схватив за руки и за ноги, фашисты бросили в вагон. Я ехала в следующем, – призналась Варя. – Только не знала, куда тебя отправили. Потом ведь всех распределяли, и тебя могли увезти куда угодно.
– Как приятно увидеть здесь родное лицо, – улыбаясь, сказала я. – У кого ты работаешь?
– Да есть тут один, – пробубнила Варя. Похоже, говорить ей об этом не хотелось. – Зовут Ганс Фишер, может, знаешь его. Он держит небольшую гостиницу для приезжих, в ней и работаю: номера убираю, для гостей еду готовлю, стираю белье постояльцев.
– Конечно, знаю. Этот Фишер довольно грубый человек, – припомнила я.
– Грубый – это еще слабо сказано. Война идет, постояльцев мало. Ну, кому придет в голову приезжать в провинциальный немецкий городок в самый разгар военных действий? Только немецкие начальники иногда по пути на фронт заезжают и берут комнаты. Думаю, Фишер это и сам понимает, но все равно раздражается, а злость вымещает на мне, – с грустью заметила Варя.
– Бьет тебя? – спросила я в ужасе.
– Замахивается и орет что-то по-немецки. Я не всегда понимаю, – сказала вконец поникшая Варя. – А ты где работаешь?
– У фермера Вольфганга Вица и его семьи. Здесь недалеко, на краю города, – ответила я.
– Как к тебе относятся? – спросила подруга.
– На самом деле неплохо. Работы, конечно, много, но меня не обижают и кормят нормально. Так что не жалуюсь, – рассказала я.
– Что с твоими волосами? – присмотревшись ко мне повнимательнее, поинтересовалась Варя. – Ты как будто светлее стала.
– Седею, – безрадостно ответила я.
Варя сосредоточенно посмотрела мне в глаза и опустила взгляд, будто ответила на мой незаданный вопрос. Больше она об этом не упоминала.
– Можно тебя кое о чем попросить? – после неприятной паузы сказала я.
– Мотя, ну, что ты, конечно. О чем именно? – спросила подруга, все еще чувствуя неловкость.
– Не называй меня Мотей, пока мы здесь,– попросила я, переходя на шепот. – Только моим полным именем – Матильда.
Варя удивленно приподняла брови. Я попыталась объяснить:
– Понимаешь, я уже несколько месяцев работаю телефонисткой и переводчицей в концлагере…
Договорить не получилось. Варя громко охнула и прикрыла ладонью рот. Я продолжила:
– У меня неплохой немецкий и имя подходящее, местное что ли. Поэтому меня туда и взяли. Они считают меня русской немкой. И если узнают, что я украинка… В общем, шансов выйти оттуда у меня будет не много.
Варя с ужасом посмотрела мне в глаза и медленно проговорила:
– Мо… Матильда, конечно. Спасибо, что предупредила. Извини, что кричала сейчас на всю улицу.
Я обняла ее еще раз, и вместе мы отправились в булочную Карла Беккера за свежим горячим хлебом для своих хозяев.
Теперь по воскресеньям у меня появилась еще одна настоящая радость: не только возможность хотя бы полдня отдохнуть после изнуряющей работы в огороде, в хлеву и приемной концлагеря, где приходилось быть невольным свидетелем бесчинств фашистов. Теперь у меня была подруга: пока наши хозяева посещали церковную службу, я встречалась с Варей. Мы подолгу обсуждали местные нравы, делились впечатлениями – отводили душу. Иногда Варя приходила к нам: мы сидели во дворе и вспоминали наш поселок, общих знакомых и веселые школьные случаи. О том, что этого больше не будет никогда, и нашего дома сейчас фактически нет, а родные и друзья на фронте, погибли или в плену, думать не хотелось.