…Осенью 1942-го, когда наши войска вели ожесточенные бои под Сталинградом с лучшими подразделениями фашистской армии, удерживая этот важнейший стратегический и логистический узел, в концлагере возле Хёкстера, где я работала, несмотря на волнения из-за провалов немецких войск в ряде сражений, все же царило воодушевление и будоражащий деловой настрой. Сегодня, в этот солнечный и сухой понедельник должно было прийти пополнение – очередной эшелон пленных советских солдат и офицеров, очередной символ вожделенного царства и хозяйских замашек фашистов над порабощенной, как им казалось, славянской нацией.
С самого утра нацисты громко переговаривались, делились только что придуманными по этому случаю шутками и остротами, готовились к приему «новобранцев», как они цинично называли заключенных, чтобы поселить в новый, только что построенный корпус десятого барака.
Утром мне доверили перебирать прибывшие папки с документами «новобранцев»: изучить их, запомнить, а потом по приезде новеньких провести инструктаж по новому трудовому распорядку заключенных, переводя слова гера фон Готхарда. Я листала страницы документов, читала сухие строки официальных бумаг, бюрократически точные формуляры отчетов. Артиллеристы, пехота, рядовые, офицеры… Калейдоскопом вставали перед моим взволнованным взглядом фотографии исхудавших тел, остриженных голов, испуганных лиц. Про себя я невольно отметила: танкистов практически не было и летчиков – ни одного. Наверное, взять их в плен было практически невозможно: поврежденные в бою металлические механизмы военной техники делали эту задачу невозможной.
Изучая документы, я узнала, что привезут их не с полей сражений, а из других концлагерей. Меня удивила такая странность. Объяснить ее себе я могла, только предположив, что их прошлое место заключения было переполнено, может, другими такими же пленными. А, значит, требовалось перераспределение в менее загруженные концлагеря, одним из которых был этот.
Листая страницы документов, меня поразил еще один факт: крупно написанная напротив каждой фамилии национальность, как будто это значило нечто большее, чем принадлежность к определенной расе и территории. Среди Иванов, Алексеев, Михаилов, Викторов и других таких знакомых и родных мне имен попался на глаза один Давид. Я сосредоточилась: Давид Шульман. Военврач. Крупными буквами в строке «национальность» значилось «ЕВРЕЙ». Слово было подчеркнуто двумя чертами как что-то невообразимо важное, влияющее на склад характера, душевные качества или линию поведения.
Я подавила вздох, который могли услышать в соседнем кабинете, и задумалась: как должна работать мысль человека, каким является склад его характера, душевные качества, чтобы принять на веру идеи превосходства собственной нации? Как работает эта логика? Свой собственный цвет глаз, волос, конфигурация плеч – признак личности высшего порядка, а остальные что? Достойны унижения, рабской жизни у этих, идеальных, или вообще уничтожения только потому, что их глаза, например, карие, а не, скажем, голубые и нос не прямой, а с горбинкой? Не является ли такой образ мышления – настоящим злом, приводящим к хаосу, раздорам и войнам, что мы сейчас и наблюдаем. Хотя нет, не наблюдаем, это слово означает «смотреть со стороны», а мы увязли в этом ужасе по самую макушку, пытаясь устоять и выжить. Худшим злом в этой картине мира, пожалуй, является только генерация идей превосходства по праву рождения больным сознанием их автора, запись этих жестоких мыслей и, пожалуй, открытое декламирование со всех возможных трибун в поисках единомышленников и последователей.
С тяжелым чувством я закрыла папки с документами, морально приготовившись познакомиться с теми людьми, о которых только что прочитала.
Около полудня мы с гером фон Готхардом направились по территории лагеря к одному из самых отдаленных строений – недавно построенному другими заключенными десятому бараку. Начальник лагеря был в отличном расположении духа и без конца рассказывал про успехи своих детей: красавицы Греты и маленького Адольфа. Я слушала вполуха, нервничая перед встречей с «новобранцами». Только однажды я поймала себя на мысли, что всерьез размышляю о характере и жизненных принципах гера фон Готхарда. Руководитель целого концлагеря, жестокий и циничный человек, без зазрения совести отдающий приказы убивать заключенных, был хороший семьянин и любящий отец. Понять, как это укладывалось в одной личности, у меня не получалось. Наверное, из-за его собственной позиции и взглядов, навеянных идеями фюрера, а, точнее, из-за идей фюрера, которые легли на благодатную почву жестокости и цинизма его характера, в этом нацистском офицере уживаются такие противоречивые качества. Поэтому ему и не доставало понимания, что такое же чувство любви к своей семье и детям испытывают все без исключения нации – и славяне и даже ненавистные ему евреи.