Манфред вместе с еще двумя вооруженными немецкими солдатами открыли дверь десятого барака и вошли первыми, обеспечивая безопасный приход старшего офицера. Затем вошли я и гер фон Готхард. В полутемном сером бараке с расположенными вдоль стен высокими двухъярусными металлическими кроватями в самом центре стояли полукругом несколько десятков человек. Как и на фотографиях, эти лица пугали худобой, волосы были коротко острижены, фигуры скрывала полосатая бело-серая роба. Было еще кое-что, чего я не заметила, просматривая их личные дела, их изможденные, усталые, можно сказать, затравленные концлагерями взгляды.
В основном, это были славянские лица: светлые глаза, русые волосы, у того, что справа от меня, были веснушки. Но один заключенный выделялся: темно-карие глаза, взгляд умный и сосредоточенный, волосы, даже остриженные, явно темные или каштановые, заостренный с горбинкой нос на худом лице. Однозначно еврей. «Военврач, Давид Шульман» – вспомнила я строки из личного дела. Скорее всего, он. Я вспомнила две яркие черты, поставленные пером под пометкой о его национальности, и невольно вздрогнула. «Здесь такое не прощают», – с ужасом подумала я.
Меня опять охватило чувство бессилия: я никак и ничем не могу им помочь, разве что… поддержать, сказать добрые слова, ведь они совершенно отвыкли от человеческого отношения в этих казематах. Может, и моя улыбка их как-то ободрит. Я вышла вперед, готовясь переводить речь старшего офицера, и широко улыбнулась. Взгляды заключенных, как мне показалось, немного потеплели. Я начала переводить, следуя за сухой и жесткой речью гера фон Готхарда: рассказала о концлагере, видах работ, трудовом распорядке – все как всегда.
– Перемещаться по территории концлагеря вам разрешается только в сопровождении постового, свободные хождение запрещено, – сказала я, переводя слова старшего офицера.
От этих слов не по себе стало не только им, но и мне, и я еще раз улыбнулась ребятам в попытке немного их морально поддержать. Окинув взглядом десятки пар устремленных на нас глаз, я невольно обратила внимание на внимательный взгляд одного из заключенных. В отличие от других, усталых и затравленных, этот человек смотрел с яростью и кипящей ненавистью, но окатывал ими не говорившего офицера, слова которого я переводила, а меня. Я оторопела. К мысли о том, что нацисты в любой момент могут перестать играть со мной в игру «телефонист-переводчик» и расстрелять, я уже привыкла, но я никогда не ощущала угрозу от своих. Удивительно увидеть в таком месте признаки злобных, испепеляющих, но все-таки волевых чувств. «Этот точно не из робкого десятка», – подумала я. Кто он? И почему так сморит: как будто он оказался здесь из-за меня? Как будто я виновата, что в ближайшие месяцы, а, может, годы его ждут издевательства и изнуряющий труд. Он смотрел так, словно вот-вот выбежит в центр барака и придушит меня на глазах у всей честной компании. Отелло, не иначе.
Я вгляделась в него повнимательнее. На вид ему было, наверное, не более двадцати трех-двадцати четырех лет. Рост выше среднего, сам он плечистый, можно сказать, коренастый. Если бы не свойственная всем заключенным худоба, его фигуру можно было бы назвать склонной к полноте. Лицо узкое, отчего его большие карие глаза казались еще крупнее. Может, такое впечатление создавалось из-за длинного с явной горбинкой носа. Лицо жесткое, ненавидящее, яростное, но на нем коричнево-оранжевыми брызгами были, как будто рассыпаны веснушки, придавая милое, почти детское выражение, так не вяжущееся с его взглядом.
Гер фон Готхард продолжал, а я переводила:
– Мы будем следить за вами днем и ночью. Бежать бесполезно. Все попытки покинуть территорию концлагеря будут жестко пресекаться. За все время существования нашего учреждения здесь не было ни одной попытки побега.