Я опять смущенно улыбнулась и невольно взглянула на молодого человека с веснушками. Ой... Его как будто била мелкая дрожь, руки он сжал в кулаки, а на губах появилась едкая усмешка. Я набрала в грудь побольше воздуха и, запинаясь, продолжила переводить.
Завершая свое выступление и явно довольный произведенным впечатлением, гер фон Готхард произнес:
– Добро пожаловать в ад, русские свиньи.
Все, это был финальный аккорд его громкой речи. Я перевела:
– Добро пожаловать в лагерь, русские солдаты.
Гер фон Готхард вышел за дверь, а я, оглядев заключенных еще раз, заметила разительную перемену. Молодой человек с веснушками теперь смотрел на меня, скорее, с удивлением, чем с яростью. Стало быть, среди пленных немецкий знала не я одна. Сказать бы им что-нибудь ободряющее, но для этого…
Я обратилась к стоявшему рядом со мной Манфреду и другим нацистским солдатам:
– Вы можете идти, а я пока расскажу заключенным, где находятся каменоломня, пилорама, хозпостройки, чтобы они во время работы не плутали и трудились на Третий рейх как следует.
Немецкие солдаты многозначительно переглянусь.
– Матильда, вы уверены? – спросил раздосадованный Манфред.
– Мне ничего не угрожает, – заверила я.– Бежать им некуда, вокруг полно охраны.
Манфред на мгновение задумался, но спорить не стал и вышел за дверь вслед за вооруженными постовыми. Я дождалась, пока их шаги совсем стихнут, затем медленно повернулась к заключенным и сказала:
– Ребята, пожалуйста, держитесь. Я знаю, здесь очень тяжело. Но вы сильные, вы справитесь. Только соблюдайте, пожалуйста, распорядок. Тогда у этих будет меньше поводов вас унижать.
Я еще раз оглядела «новобранцев» и, заметив вконец обескураженный взгляд парня с веснушками, быстро вышла за дверь.
Глава 13. Парень с веснушками
Обратно в административный корпус я шла, чувствуя себя почему-то взволнованной. И дело было не только в том, что мне пришлось столкнуться с этими исхудавшими лицами и безвольными взглядами заключенных, я видела их каждый день. Сегодня все было не так. Я поймала себя на мысли, что меня буквально преследуют эти яростные, полные ненависти глаза человека с веснушками. Кто он? Как оказался здесь? Почему так смотрел на меня? По какой-то необъяснимой причине мне нужно было знать ответы на эти вопросы.
Я вернулась к своему рабочему столу: на нем все также ровной стопкой лежали десятки папок с личными делами заключенных. Я уже изучала их, но теперь заново начала перебирать и перелистывать. Наконец, нашла ту самую. Конечно, вот он. «Виктор Иванович Мочёнов. Возраст – двадцать пять лет. Русский. Артиллерист. Взят в плен на территории Феодосии. Крым» – значилось в сухих строках бюрократических отчетов. Внизу страницы стояли штампы о переводе из двух других немецких концлагерей. «Двух, – повторила я про себя. – Значит, этот – третий». Я опустила голову на руки. Третий… Что пережил этот человек за время своего заключения? Что перечувствовал? Не удивительно, что так ожесточился. Наверное, поэтому так остро воспринимал слова офицера, а заодно и меня – ту, что эту речь передает. Я встала и, еле переставляя ноги, отправилась в свой немецкий дом. Но даже по возвращении в комнату после изматывающего трудового дня не могла забыть эти карие, полные ненависти глаза.
На следующее утро я как обычно стояла на проходной концлагеря, ожидая, когда меня обыщут и разрешат пройти на территорию. Сегодня я поймала себя на мысли, что собираюсь на свой очередной рабочий день с интересом. Какое-то неправильное новое чувство: что может быть интересного в работе в концентрационном лагере среди фашистов и заключенных? Я решила, что виной всему усталость и последствия длительного плена на вражеской территории. А затем, как только появилась возможность – после череды телефонограмм и вороха документов, сделала то, чего не могла выполнить все эти долгие месяцы в концлагере: я подошла к окну и стала смотреть на работающих заключенных, вопреки здравому смыслу, выискивая парня с веснушками. Того самого, который вчера испепелял меня яростными взглядами.
Среди других работающих парня с веснушками я не заметила, и мне непреодолимо захотелось выйти и отыскать его. Мысль глупая, если не сказать опасная. Я здесь работала уже больше полугода: мне все больше доверяли, разрешали перемещаться по территории лагеря уже без сопровождения немецких солдат, иногда говорить с заключенными, но злоупотреблять этими привилегиями все же не стоило. «Ладно, – подумала я, – если Манфред или еще кто спросит, что я тут делаю, скажу: проверяю соблюдение трудовой дисциплины по личному распоряжению гера фон Готхарда». Кто это проверит? Да и сам старший офицер лагеря так чтит утвержденный им же распорядок, что будет уверен, будто и вправду мне это поручал.