– Все – это вы, ваш сосед Давид, Миша из шестого барака, Леша из третьего. Все – это пленные. Я такая же, как и вы. Только если вас, Виктор, и других заключенных в плен взяли с полей сражений, то меня из дома. Точнее из сельского клуба, в котором мы с мамой жили, когда наш дом разбомбили фашисты.
Виктор долго смотрел мне в глаза, словно искал в них опровержения только что сказанным мною словам. Он что не считал меня пленной? Тогда кем: подругой фашистов? Если так, то мне говорить с ним больше не о чем. Я чувствовала, как начинаю раздражаться.
– Мне пора, – сказала я.
– Подождите, Матильда, – умоляюще попросил Виктор. – Так как же вы сюда попали, если вы пленная?
Значит, не показалось. Он, действительно, посчитал меня подругой нацистов или что-то в этом роде. Да, как он смеет? Я вздохнула, но ответила:
– В школе я хорошо выучила немецкий, говорю почти без акцента. Да и с именем повезло, оно тоже немецкое. Вот в концлагере и решили, что я русская немка и пригласили меня в качестве телефонистки и переводчицы. Пришли к моему хозяину, здесь в Хёкстере, и позвали работать. Выбора у меня особенно не было, вам ли не знать?
Виктор смотрел на меня, о чем-то глубоко задумавшись. Вероятно, ему стало стыдно.
– А вы уже работали переводчицей? – наконец, спросил он.
Мы сегодня точно нарвемся на постовых. Нельзя так долго привлекать всеобщее внимание.
– Когда? Я ведь только школу закончила, а тут – война, – посетовала я.
– Школу? – не поверил Виктор. – Сколько вам лет, Матильда?
– Семнадцать, а что? – удивилась я.
Он окинул меня взглядом, остановившись на секунду на моих седеющих волосах. В его глазах читалось сочувствие и что-то еще, чего понять я так и не смогла.
– Ничего, простите, – сказал он, опустив глаза и вновь принимаясь за работу. Думаю, он тоже решил больше не испытывать судьбу и не привлекать нежелательное внимание.
Разговор с Виктором оставил у меня двоякое чувство. Во-первых, было понятно: изначально он не считал меня пленной, следовательно, думал, что я помогаю немцам добровольно. Обидно. Возможно, этим и объяснялся его странный взгляд в нашу первую с ним встречу. С другой стороны, что еще мог предположить заключенный, увидев девушку, свободно гуляющую по территории концлагеря в сопровождении старшего немецкого офицера? Во-вторых, я вольно или невольно выдала свою тайну – что я русская и работаю здесь, по сути, по недосмотру фашистов. Глупо, безрассудно, и все же меня это не пугало. Я давно жила одним днем. Да и человек, которому я доверилась, ненавидел предателей, а, значит, и сам сдать кого бы то ни было, был не способен.
В следующие несколько дней я не встречалась с Виктором, помня наш прошлый длинный разговор и боясь вызвать излишний интерес со стороны дежурных. Проходили дни, и я, вопреки здравому смыслу, все чаще ловила себя на мысли, что опять хочу поговорить с ним, именно с ним. Логики в этом желании не было. Он заключенный – я пленная. Какие могут быть разговоры? Но этим утром совладать с таким желанием попросту не смогла.
Сегодня парень с веснушками копал землю, скорее всего, для фундамента нового барака. Я тихо подошла и поздоровалась. На этот раз сказала «здравствуйте», а не двусмысленное «добрый день». Виктор улыбнулся такой радостной и доверчивой улыбкой, будто наши встречи значили для него нечто большее, чем несколько минут обыденного разговора заключенного и пленной. Он поприветствовал меня, и, как и в прошлый раз, засыпал вопросами.
– Матильда, вы не договорили, – продолжил прерванный разговор Виктор. – Откуда вы приехали и почему у вас немецкое имя?
– Я с Украины, с Донбасса. А имя такое мне дали из-за… как бы проще объяснить: неразберихи с документами что ли. Можно сказать, это везение. Если бы не знание немецкого языка и мое имя, меня расстрелял бы один немецкий офицер еще дома, а так в плен отправил, – рассказала я, теперь уже сомневаясь: а правда ли так было лучше?
И продолжила:
– Нет, я не так выразилась: конечно, это был немец, но правильнее было бы сказать: фашист.
Виктор посмотрел на меня удивленно:
– Не понял, что вы имеете в виду.
Я пояснила:
– Виктор, я провела в плену больше года и теперь разделяю эти два понятия. Здесь, в Хёкстере, я имела возможность лично убедиться, как по-разному относятся немцы к пленным, и пришла к выводу: те, кто убивает и унижает людей, – фашисты, а кто относится к нам с уважением – настоящие немцы. Фашизм – результат личного выбора, а не национальности.