– Хорошо, – согласилась я. Попрощалась и вышла.
Идя на свое рабочее место, я впервые за время плена почувствовала прилив сил и ощутила искру надежды: война закончится, наши обязательно раздавят нацизм, искоренят его, и символом этого будет красный флаг – наш флаг над Рейхстагом. Даже если фашисты поступят с нами, как они обычно поступают с пленными: расстреляют, уничтожат, растопчут, мир наступит для других – тех, кто выживет на полях сражений, останется цел после оккупации и кто трудится сейчас в тылу, снабжая техникой и продовольствием фронт.
…Февраль в Германии, как я теперь уже точно знала на второй год своего плена, больше был похож на весну: с теплым ветром, первой травкой и нежно-зелеными юными листочками на деревьях, такими непривычными в это время года для большей части Советского Союза. Солнце становилось все более ярким и навязчивым, облака расступались, с гордостью показывая бездонное синее небо, ветер мягко шевелил волосы, принося запахи первоцветов. Весна вступала в свои права: дни становились длиннее и жарче. Заключенные концлагеря подставляли свои бледные исхудавшие лица теплым лучам и, несмотря на недовольство дежурных и постовых, улыбались новому сезону. Этого у них отобрать фашисты были не в силах.
С Виктором теперь мне удавалось поговорить пару раз в неделю – больше я себе не позволяла: конечно, не из-за гнева в мой адрес со стороны начальства, а угрозы, которую несли нацисты заключенным, если те часто отвлекались от работы. Общались мы в эти несколько, как будто украденных только для нас двоих минут, о мирной жизни: о плене говорить не хотелось. Все и так на виду. Я узнала, что Виктор до войны был студентом педагогического института, углубленно изучал математику и в будущем мечтал стать учителем. На третьем курсе в его планы вмешалась война. Дома у него остались мама, которая жила где-то за Уралом, и сестры. Две из них были военврачами и ездили по фронтам на санитарном поезде, спасая раненых советских солдат и офицеров.
Теперь мои нескончаемые дни в концлагере имели смысл: у меня появился настоящий друг, и от этого становилось светлее и как будто свободнее на душе, несмотря на колючую проволоку по всему периметру его территории. Если бы я знала заранее, что у меня в таком ужасном месте могут быть редкие, короткие, но такие радостные моменты, я бы не так волновалась из-за работы здесь и охотнее дала согласие тому старшему офицеру, что пришел больше года назад в дом моих хозяев. А еще, пусть и немного, но я чувствовала себя нужной этим ребятам, которые ждали от меня слова поддержки и почерпнутые с немецкого радио вести с фронтов.
Работа в лагере поглощала большую часть моего трудового дня, остальное время я тратила на хозяйство в скотном дворе Вольфганга и Марии. Перевести дух и набраться сил я могла только в воскресенье, стараясь не только повидаться с подругой Варей, но и как можно больше внимания уделить четверым детям своих хозяев, которых теперь видела все реже и сильно скучала. Днем я играла в мячик с младшей Гретхен, а вечерами читала книжки вместе Гельмутом, Софией и Анной. В такие минуты я отвлекалась и совсем не чувствовала себя пленной, забывая на эти несколько часов, что идет война. Только война не забывала о нас.
Дни складывались в недели, недели соединялись в месяцы, а советская армия, будто воодушевившись победами под Сталинградом, продолжала теснить врага с оккупированных территорий. На дворе стояло знойное августовское лето, когда я шла по территории лагеря с желанием рассказать ребятам об успехах наших войск во время битвы под Курском и значительном поражении нацистов.
В этот раз ребята из десятого барака копали фундамент для очередного строения для заключенных, но Виктора почему-то с ними рядом не было.
– А где Виктор? – спросила я у Михаила, начиная ощущать беспокойство. – Он на каменоломне или на пилораме?
Миша опустил глаза, и мне показалось, будто земля под ногами покачнулась.
– Что с ним? – повторила я вопрос тихим голосом. Когда люди так смотрят, хорошего не жди. – Миша, что случилось? – настоятельно потребовала я ответа.
– Матильда, он несколько дней назад поранился на каменоломне, оцарапал живот, кажется. Сначала все было нормально, но потом на такой жаре рана воспалилась. У него поднялась температура, началась лихорадка. Вчера он начал бредить, – ответил сосед Виктора по бараку.