– Неужели все так плохо? – спросила я, ощущая, как к глазам подступает эта странная сухость. – Где он?
– Давиду удалось убедить дежурных отнести его в лазарет. Он там помогает нескольким заключенным, в том числе и Виктору. Объяснил фрицам, что Виктор из нас самый сильный и работящий, поэтому его лучше вылечить. Они согласились, в противном случае расстреляли бы, чтоб обузой не был, – сурово объяснил Миша.
Я утвердительно покачала головой, объяснив, что все поняла, но больше не произнесла ни слова. На меня напало то же оцепенение, что и в день начала войны. Мой единственный друг в этом месте ужаса и страха, мой островок мира в хаосе войны, мой талисман, помогающий каждый день справляться с мыслью, что «завтра» не наступит, сейчас находится в тяжелом состоянии и может попросту не выкарабкаться. С другой стороны, у кого из присутствующих здесь пленных есть шанс дождаться освобождения и выйти отсюда живыми? Наверное, ни у кого, даже у меня. Так о чем тогда переживать? Умом я этого понимала, но примириться с потерей Виктора почему-то не могла.
Около трех недель я ходила на работу сама не своя: была рассеянной, угрюмой, молчаливой, часто подходила к окну и подолгу смотрела на территорию концлагеря, без особого интереса вглядываясь в лица и фигуры работающих заключенных. Гер фон Готхард заметил мое удрученное настроение, но, вероятнее всего, связал его с моими переживаниями из-за поражения немцев под Курском. Какая ирония! Временами он сочувственно вздыхал и ободряюще кивал мне. Победное шествие нацистов по нашей Родине было остановлено, началось наступление советских войск, и гер фон Готхард приуныл. Думаю, даже в его тщеславную душу закралось подозрение, что русские могут выгнать фашистов со своих земель и прийти сюда, а, значит, всем, в том числе и ему, придется ответить за свои преступления.
Больше трех недель я места себе не находила, изнывая от беспокойства, а еще от непонимания: в концлагере, наверное, около тысячи заключенных, так почему меня так волнует состояние здоровья и судьба именно этого человека? Как он себя чувствует и жив ли вообще, я могла пойти спросить у его соседей по бараку, но не отваживалась, боясь узнать плохие вести. Дни шли, моя тревога росла с каждой сменой очередного листка календаря. Сегодня я сдалась. Лучше узнать всю правду о нем, чем мучиться и дальше неизвестностью.
Как только позволили дела, а начальники занялись подготовкой очередных проектов по увеличению площадей концлагеря – для новых русских пленных (все еще верили в успешное наступление фашистов на фронтах), я тихонько спустилась с верхнего этажа административного корпуса и почти побежала к открытой площадке, где работали заключенные. Окидывая взглядом сотни спин, голов, затылков, я чуть не закричала от радости, заметив, наконец, знакомую коренастую фигуру и лицо с веснушками. Сегодня оно было бледнее обычного: сказались недели болезни, но Виктор был жив, и это самое главное.
– Виктор, – воскликнула я слишком радостно и громко для бесстрастной смотрящей за распорядком заключенных.
Он поднял взгляд, и его лицо озарила радостная улыбка, будто он тоже скучал по мне.
– Приятно видеть вас на ногах, – продолжила я с улыбкой. – Как вы себя чувствуете?
– Матильда… Да, эти три недели выдались не очень простыми. Не подумайте – я не жалуюсь. Просто я их провел в лазарете, и у меня не было возможности общаться с вами, – ответил Виктор.
Надо же. Опять сила воли – на первом месте: недели выдались трудными не из-за его состояния, а потому, что со мной встретиться не получилось.
– Вам лучше? – обеспокоенно спросила я.
– Спасибо огромное Давиду. Он буквально выходил меня, спас от начавшегося сепсиса. Прекрасный врач, – рассказал с восхищением мой друг.
– Рада слышать. Я так беспокоилась за вас. Просто места себе не находила, – призналась я.
– Зачем вы так? Не стоило. Постараюсь больше вас не расстраивать, – пообещал Виктор. Правда, мне показалось: от моих взволнованных слов расстроенным он не выглядел, скорее, смущенным.
– Матильда! Что вы здесь делаете? – услышала я резкий окрик по-немецки у себя за спиной. От неожиданности я вздрогнула. Страха за себя в присутствии фрицев я давно не испытывала, наверное, с того момента, как тот темноволосый фашист в первый день нашей оккупации наставил на меня автомат. Со страхом на меня теперь смотрел Виктор.