Я резко обернулась. В двух метрах от меня в сопровождении своей «свиты» из трех бравых автоматчиков, среди которых был и нагло улыбающийся Манфред, стоял старший офицер концлагеря.
– Гер фон Готхард, – приторно-сладким голосом произнесла я. – Рада вас видеть. Вы сегодня были так заняты, поэтому я решила сама пройти по территории лагеря и посмотреть, как скоро идет постройка тринадцатого барака. На прошлой неделе не хватило цемента. Сегодня его наконец-то довезли, и я решила удостовериться, не простаивает ли опять стройка, – закончила я убежденным в своей правоте голосом.
Тему соблюдения графиков и сроков старший офицер концлагеря любил очень сильно. Сильнее – только разговоры о талантах своих детей. Недовольство и подозрительность на его лице постепенно сменились деловитым выражением.
– Да-да, вы правы. С тринадцатым бараком, действительно, сплошные задержки. Не иначе несчастливый номер ему мешает, – с иронией заметил гер фон Готхард. – Манфред, позовите мне старшего офицера смены и пусть доложит, почему заключенные при наличии цемента так долго копаются с заливкой фундамента.
Манфред быстро исчез за спиной старшего офицера. Я взглянула на Виктора: он сосредоточенно трамбовал камни в яму для фундамента, но обеспокоенным уже не выглядел. Похоже, моя маленькая ложь для начальника лагеря оказалась весьма правдоподобной. Так, надо продолжить: теперь коснуться его любимейшей темы.
– Кстати, гер фон Готхард. Вы давно не рассказывали мне, как там красавица Грета и маленький Адольф. Радуют вас успехами? – спросила я.
Лицо старшего офицера лагеря потеплело и расплылось в довольной улыбке, будто бочку с медом открыли.
– А я не рассказывал вам, Матильда, как Адольф на прошлой неделе качественно улучшил технику чтения? Когда его учитель спросил, где он научился так быстро читать, мой сын ответил, что каждый вечер как истинный ариец изучает главы из «Mein Kampf»[1], – с гордостью произнес гер фон Готхард.
Все, гроза окончательно миновала. Теперь минимум полчаса жди восторженные рассказы о талантах детей в постижении основ национал-социализма. Я невольно улыбнулась, и перед тем, как отправиться с начальником лагеря на свое рабочее место, мимоходом взглянула на работающего Виктора. Мне показалось: он всеми силами старается не рассмеяться.
…В один из воскресных дней зимы 1943-го мы с моей подругой Варей стояли в толпе других жителей Хёкстера. Люди почти вплотную прижались к домам по обе стороны дороги и с беспокойством наблюдали, как посередине улицы идут на войну новые колонны мобилизованных. Теперь даже у самых отъявленных последователей нацистского режима выражения лиц были обеспокоенные, если не сказать встревоженные. Женщины с каким-то новым для себя страхом обнимали подрастающих детей. Будущие же солдаты вермахта, которые, чеканя шаг, шли по центру улицы, все больше напоминали переросших подростков, настолько они были молоды. Интересно: им есть хотя бы семнадцать лет? Вряд ли они успели пройти на должном уровне необходимый учебный курс по ведению боя, стрельбе, участию в атаках и у меня было сильное сомнение в том, что они, действительно, готовы к борьбе с нашими войсками, третий год получающими боевую закалку.
И пусть я понимала, что этим солдатам вскоре выдадут боевое оружие и заставят стрелять по нашим позициям, меня охватило какое-то щемящее чувство. Даже если их фюрер своим крикливым фанатичным голосом со всех громкоговорителей Германии убеждает, что убивать русских – правильно, эти юные фашисты все равно не готовы к войне. Им самое время играть в мяч где-нибудь во дворе, писать стихи из-за первой влюбленности, а их отправляют в самое пекло, не давая возможности вырасти и набраться опыта, чтобы понять всю разрушающую суть их нацистской идеологии. С другой стороны, какое у них может быть иное мнение, при их-то системе образования?
– Какие же они молодые, – вторя моим мыслям, произнесла испуганная Варя.
Мы с подругой многозначительно переглянулись. Да, похоже, ресурсы Германии начинают истощаться, раз фюреру пришлось отправлять на войну почти детей. Кажется, Варя мыслила о том же, но, как и я, вслух произнести боялась, даже на русском языке. Нас могли подслушать.
…Ясным зимним утром я, надев свой старенький, но такой необходимый в это время года темно-синий ватник, отправилась в концлагерь. Сегодня солдаты на проходной были какие-то мрачные, особо тщательно обыскивали меня и проверяли документы, как будто не делали этого каждый день. «Интересно: это угрюмое настроение и не пойми откуда взявшееся рабочее рвение по отношению к пленной не связано ли с очередной серией наступательных операций наших войск, освобождающих от оккупации все новые территории? Лишь бы свое удрученное состояние и показную работоспособность они не выплескивали на заключенных и не срывались на них по любому поводу», – с тревогой подумала я.