После рабочего дня я отправилась домой к своим хозяевам. И хоть путь в пять километров обычно занимал у меня около полутора часов, сегодня я еле переставляла ноги. Если не потороплюсь, коровы и свиньи Вольфганга и Марии лишний час будут мучиться от голода. Но быстрее идти все равно не получалось.
Я задумалась о том, почему меня так волнует судьба Виктора: не кого-нибудь, а именно Виктора. Излишние дружеские чувства? Нет, вряд ли. Здесь что-то еще. За других ребят из концлагеря я тоже переживала и, если бы это зависело от меня, не задумываясь, отдала бы свою жизнь за их свободу. Однако никто такого обмена не предлагал. И не предложит. Скорее всего, исход будет общий у всех. Мы ведь кто? Люди без «завтра».
Тогда почему меня так волнует судьба Виктора? Я давно смирилась с тем, что меня могут расстрелять в любую минуту, но потерять его – выше моих сил. Как только ему грозит опасность, я впадаю в оцепенение, в панику, я даже думать не могу. Это что и есть любовь? Тогда зачем она такая? Кому она нужна, особенно, когда идет война? Да и какое будущее может быть у заключенного концлагеря и пленной?
[1] «Моя борьба» (нем.) — политический и идеологический манифест Адольфа Гитлера.
Глава 15. Наши все ближе
Глава 15. Наши все ближе
Июнь 1944-го принес немало тревог жителям провинциального городка, работникам концлагеря, а, значит, и нам, пленным. Поражение немецких войск в сражениях, открытие второго фронта союзниками и приближение советской армии к германским поселкам, стали заметно сказываться на настроениях фермеров, ремесленников, торговцев, но больше всего – военной охраны и администрации концлагеря. И, несмотря на то, что по радио каждое утро мы слышали поднимающие настроение арийцев марши, правдоподобную хвалебную буффонаду о подвигах немецкой армии и новых перспективных планах Третьего рейха, отдаленный звук приближающейся канонады заставлял усомниться в этом даже самых фанатично настроенных патриотов. Все реже было слышно по радио и резкий, хлесткий, срывающийся на крик в каждой фразе голос фюрера, все меньше было трансляций с берлинских площадей, когда многотысячные голоса соратников вторили каждому его предложению: «Sieg Heil!»[1]. Как будто медленно, но уверенно приходило отрезвление, и таяло от знойного летнего солнца чувство собственной безнаказанности за совершенные в Советском Союзе и Европе преступления.
Растущее напряжение и страх среди немецкого населения сказались и на отношении к пленным. И хотя в глубине души мы искренне радовались победному шествию наших войск к границам ненавистной Германии, хозяева все чаще срывались на крик на пригнанный из России скот, жестоко избивали пленных – моих знакомых и соседей, подолгу морили голодом и устраивали настоящие расправы.
Особое напряжение чувствовалось на просторных территориях концлагеря. За колючей проволокой все также до изнеможения работали безмолвные заключенные, но теперь их размеренный ежедневный труд вызывал лавину придирок и оскорблений, и как итог – участившихся издевательств, избиений и расстрелов.
Теперь с каким-то новым холодящим ужасом и сосредоточенным вниманием я ожидала пятничных построений заключенных концлагеря. Если раньше я старалась не подходить к окнам административного корпуса, чтобы не смотреть, как немецкие офицеры ведут счет и выстреливают в голову любому оказавшемуся по счету «десять» заключенному, в эти месяцы мои ноги, как будто сами несли меня к окну. Я пряталась за темной тяжелой занавеской и принималась считать вместе с офицером, невольно в счете забегая вперед, чтобы знать, каким номером сегодня окажется Виктор и другие ребята из десятого барака.
После целой серии таких пятничных построений я невольно отметила, что Виктор выходит на них вместе с военврачом Давидом Шульманом. Наверное, между ними завязалась преданная дружба после того случая, когда Давид спас Виктора от начинающегося сепсиса. На построениях Виктор всегда оказывался на единицу впереди. Может, таким способом он хотел невольно защитить друга в благодарность за спасенную жизнь (хотя это и было бесполезно), а, может, решил просто быть рядом, если вдруг окажется, что это их последний момент вместе.
Пробежав глазами вперед по строевой линии заключенных и считая чуть быстрее немецкого офицера, я отметила про себя: сегодня Виктор – шестой. Десятый – Алексей… Почувствовав какую-то жесткую сухость в глазах, я отвернулась и направилась к рабочему столу.