...После тяжелого трудового дня – хозяйство, уход за детьми, работа в лагере – ноги гудели невыносимо, а вместе с ними и голова. Я легла на кровать и уткнулась лицом в подушку, проваливаясь в забытье без снов. В ушах мерно, как будто умиротворенно нарастал низкочастотный гул. Он усыплял, убаюкивал, подчинял своей воле. Какой странный шум на границе сна и яви. Словно чья-то рука случайно потревожила целый рой разъяренных агрессивных пчел. Доля секунды – и в звуке почувствовались металлические нотки сотен ритмично работающих моторов и лопастей. В панике я резко открыла глаза и, закричав во все горло, свалилась с кровати, ползком пробираясь к двери, быстро принимая вертикальное положение и переходя на бег. Наотмашь открыв дверь, я босиком бросилась по длинному темному коридору, крича во все горло – зная по опыту: от мерного звука моторов до бомбежки – всего несколько секунд.
– А-а-а… Скорее… В подвал… Налет… – кричала я, подбегая и молотя кулаком в дверь своих хозяев, не сразу заметив: в панике говорила по-русски.
Вольфганг открыл дверь и с ужасом посмотрел на меня. Я прокричала про воздушный налет, на этот раз вспомнив понятный ему язык.
– Мария, Матильда, спасайте детей, – крикнул он, выбегая с нами в детскую.
Забежав в комнату, я схватила спящую Анну, Вольфганг растормошил и взял на руки Гельмута и Софию, Мария – двухлетнюю Гретхен. Анютка смотрела на меня круглыми от испуга глазами, пока мы бежали на кухню, где располагался подпол. Анютка… Даже сейчас, в такой напряженный момент я мысленно называла ее по-русски. София плакала, пока Вольфганг под звуки начинающейся в городе бомбежки передавал мне по одному детей, а я усаживала их на холодный земляной пол узкого и темного подвального помещения. Сам он спустился в подпол последним и закрыл крышку над головой, когда уже чувствовались вибрация от разрывающихся в городе бомб, громкий треск поваленных перекрытий и звон разбивающегося стекла.
Наверное, не менее трех часов мы провели в подвале, в кромешной тьме, держа на коленях и пытаясь согреть мерзнущих и хнычущих детей. Пока я прижимала к груди шестилетнюю Анну, то невольно подумала: насколько похож полный ужаса взгляд девочки, ее брата и сестер на глаза наших, донбасских детей. Немецкие ребятишки, как и русские, не заслуживали этого кошмара, от которого мы, взрослые, не могли их уберечь. Когда паника начала все же отступать, Вольфганг спросил:
– Как ты узнала, Матильда?
– Звук воздушного налета мне не забыть. Когда я слышала его в первый раз, наш дом был разрушен. Мы едва успели с мамой запрыгнуть в подпол. Спас нас своим громким мяуканьем беснующийся кот, – сказала я, трясясь от холода. Убегая, я даже не успела обуться, так что ноги и спина за эти часы изрядно замерзли от сидения на холодной и сыроватой земле.
– Потом мы с мамой ввели правило, чтобы выжить – продолжила я, – спали попеременно по три часа. Она спит, я – на страже и наоборот. И так каждую ночь до самой оккупации.
– Сегодня ты спасла нас, – тихо сказал Вольфганг. – Я этого не забуду. Теперь и нам придется разбивать ночь и спать поочередно, – задумчиво произнес хозяин. – Пока не закончится эта проклятая война.
– Завтра я принесу сюда свечи и стулья, – тихим голосом добавила Мария.
Постепенно наверху все стихло, и мы решились покинуть подвал. К счастью, дом и надворные постройки не пострадали. Бомбардировка коснулась центра города. Возможно, большую часть бомб припасли для Берлина.
Вольфганг и Мария пошли укладывать детей спать, а я отправилась на новый трудовой день – накормила перепуганную после воздушного налета скотину и пошла пешком в лагерь: готовить документы и записывать телефонограммы из штаба.
Чтобы не провоцировать новые конфликты и не привлекать внимание обозленных патрульных, я старалась не видеться с Виктором и по возможности вообще к нему не подходить. Иногда, выполняя поручения начальства и обходя лагерь, невольно поворачивала голову на звук каменоломни и искала глазами среди работающих заключенных ребят из десятого барака. Но, вовремя опомнившись, проходила дальше.