В один из таких дней, когда я шла вдоль прямой линии одинаковых серых бараков, вопреки здравому смыслу, я обернулась и посмотрела на работающих заключенных. Спасаясь от жары, они закатали полосатые робы до плеч и оголили сухие, бронзовые от солнца жилистые руки. Коренастого и плечистого Виктора с его яркими рыжеватыми веснушками, которых как будто стало больше на солнцепеке, я узнала сразу. Убедившись, что поблизости нет патрульных, я свернула в его сторону, подошла и тихо поздоровалась.
Виктор оглянулся, и его лицо озарила добрая располагающая улыбка, которая так не вязалась с окружающей давящей атмосферой размеренного рабского труда.
– Матильда, – обратился он ко мне на всякий случай также тихо. – Как давно вас не было. Я скучал.
– Сейчас не лучшее время, чтобы отрывать заключенных от работы пустыми разговорами, – проговорила я, с тревогой поглядывая на дорогу: по ней в любой момент мог пройти патруль. – Вы улыбаетесь. Приятно это видеть.
– А мне вашей улыбки не хватало, – посетовал Виктор.
Я почувствовала, что почему-то смущаюсь, и тоже улыбнулась.
– Когда в прошлый раз вы так улыбались, я догадался, что вы русская, – заговорщически добавил он.
– Когда это было? В тот первый день, когда вы появились в лагере? – спросила я, невольно вспомнив взгляд ненависти и ярости, огорошивший меня в нашу первую с ним встречу. – Не знаю, о чем вы тогда думали, Виктор, но, пока я рассказывала о внутреннем распорядке лагеря, вы на меня смотрели так… будто все, что с вами происходит, случилось по моей вине. И ваш взгляд точно не был наполнен восхищением от моей улыбки.
Теперь радостная от встречи улыбка Виктора стала виноватой:
– Могу признаться? – произнес он со вздохом. – Когда я увидел вас впервые, вы зашли к нам в барак и улыбнулись. Я про себя подумал: «улыбается, как русская». А потом вы, Матильда, начали в унисон с немецким офицером рассказывать о нашем быте, и делали это так убедительно и будто радуясь нашей беде, что мне показалось: вы работаете на немцев добровольно. И я…
Виктор замолчал. Что ж, в тот день я правильно разгадала причины его ненависти.
– И вы? – напомнила я, чувствуя, как голос изменяет мне.
– И я решил, что обязательно подкараулю вас и убью, – переходя на шепот, признался Виктор. Потом с ожесточением добавил, – не терплю предателей! И вдруг все изменилось. Вы начали неверно переводить, стремясь смягчить речь немецкого офицера, затем эти слова поддержки…
После небольшой паузы он добавил:
– Не знал, что мы так похожи, Матильда, и вы тоже в плену. Хотя… – он окинул меня взглядом, полным боли и сочувствия, остановившись на мгновение на моих седеющих волосах. – Я должен был… обязан был догадаться. Русская девушка с немецким именем в самом центре этого кошмара... Простите ли вы меня?
«Господи, – подумала я, – их тут могут убить не сегодня-завтра, истязают по несколько раз на дню, оскорбляют, морят голодом, а он переживает о том, что я подумаю и прощу ли его».
– Но не убили же. Значит, и прощать нечего, – примирительно ответила я, пытаясь перевести этот странный разговор в штуку, пусть никому из нас и не было смешно.
Договорить нам не дали. Краем глаза я заметила серый мундир совершающего обход патрульного.
– И нечего прохлаждаться здесь. Ваш рабочий день еще не окончен, – сказала я как можно громче, обращаясь к Виктору уже по-немецки.
– Конечно, фройляйн Матильда, – проговорил он, тоже переходя на немецкий и вновь принимаясь за работу.
Надеюсь, патрульный не станет задавать себе вопрос: почему двое русских пленных говорят между собой на немецком языке, и поверит в этот спонтанный спектакль.
Повернувшись, я быстро зашагала прочь, к административному корпусу, заметив попутно нахальную улыбку, с которой на меня посматривал постовой. Ну, конечно, это был Манфред.
В эту пятницу я снова пряталась за тяжелыми занавесками на окнах приемной, с паническим страхом и гулким стуком сердца наблюдая вопиющую процедуру построения заключенных концлагеря. По странной заведенной привычке снова и снова я считала до десяти вместе с офицером, невольно отмечая про себя, что делала это по-немецки и даже при всем желании не смогла бы вспомнить счет на русском или родном украинском языке.