Офицер доходит до заключенных из десятого барака. Я считаю с ним в унисон.
– Eins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben, acht…[2]
Сегодня Виктор – девятый. Я отворачиваюсь от окна и со щипанием в сухих глазах направляюсь к рабочему столу.
Давид.
[1] «Да здравствует Победа!» (нем.).
[2] Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь (нем.).
Глава 16. Мама
Глава 16. Мама
Воздушные налеты на немецкие города и поселки теперь повторялись все чаще: люди приспосабливались к новым для себя реалиям военного времени, по крайней мере, пытались. При первых звуках приближающихся самолетов они прятались в подвалах, ночами дежурили, чтобы не быть застигнутыми врасплох в постели, а днем старались отходить от домов только в случае крайней необходимости, например, чтобы сходить в магазин. Правда, товаров в торговых лавках становилось все меньше, перед ними выстраивались длинные очереди – продовольственный кризис добрался и до Германии. Война истощала ее: не только забирая самых сильных и молодых, – начались серьезные перебои с продуктами. Спасало только натуральное хозяйство, да и то отчасти: многое немецким фермерам приходилось отдавать фронту.
В глазах местных жителей появился тот же страх, который я наблюдала у наших женщин и детей, когда советские поселки подвергались бомбардировкам немецкой авиации. Днем на улицах местных жителей было все меньше, детям запрещалось играть далеко от дома – на случай неожиданного налета, подвалы держали открытыми круглые сутки. Единственная привычка, которой немцы не изменяли, – воскресное посещение католической церкви. Этой традиции они следовали, несмотря ни на что – даже, если она была сопряжена с риском для жизни.
В те дни особенно чувствовалось: немецкое общество начинает выдыхаться от раскрученного в полную силу военного механизма, грядет расплата за совершенные ставкой фюрера и его последователями преступления, и все же меня одолевали противоречивые чувства. Любой воздушный налет приводил в настоящий ужас: вернулись все мои страхи, преследовавшие когда-то на Донбассе. Мне было жалко мирных жителей Хёкстера, которые не были виноваты в этой войне, и далеко не каждый ее поддерживал. И в то же время я неимоверно радовалась приближению советских и союзных войск, считая дни до окончания этого кошмара. И пусть мне слабо верилось в свое освобождение, звук приближающейся канонады вводил в трепет: война в скором времени обязательно закончится, и теперь уже точно – нашей Победой.
В очередное летнее знойное воскресенье я отправилась в лавку Карла Беккера. Из-за постоянной нехватки продуктов люди готовы были часами стоять в ожидании своей порции парящего белого хлеба. Сегодня здесь собралась длинная очередь, которой не хватило места в маленьком и душном помещении пекарни. Я простояла, наверное, около получаса на иссушающем полуденном солнцепеке, и когда до заветной двери хлебной лавки оставалось всего несколько шагов, а точнее – три человека, я услышала, будто кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, увидела светловолосую красавицу Варю, она радостно махала с другой стороны дороги.
Желание встретиться со своей единственной подругой было слишком велико: я вышла из очереди и направилась к ней через улицу. Наверное, это было неразумно: потом надо будет снова вставать в очередь и стоять не меньше получаса на жаре. Но объяснить себе эту странность я могла только тем, что уже три года жила сиюминутными мгновениями, не рассчитывая на «завтра». Встреча с подругой была для меня важнее неудобств очереди, даже под палящим солнцем.
Мы обнялись и отошли в тень соседнего здания – солнце палило нещадно. Я уже хотела рассказать ей о том, как сейчас идут дела в концлагере, но мое внимание привлек молниеносно нарастающий низкий звук. Он был мне знаком. Не сговариваясь, мы с Варей, повернули головы в сторону гула, в котором теперь слышалось что-то металлическое, будто одновременная работа сотен моторов или лопастей. Пара секунд – и ясное летнее небо закрыли, наверное, сотни черных точек.
– Налет, – только и успела крикнуть я, прислоняясь спиной к стене ближайшего здания, но мой голос уже не было слышно в раздирающем уши грохоте падающих бомб. Какой язык я выбрала, чтобы обозначить словом это очевидное понятие, я не помнила.
Укрыться негде. Мы с Варей сели у стены здания и обнялись, пытаясь защитить руками головы от падающих сверху камней, стекла и бетонной пыли, а уши – от разрывающего перепонки шума бомбежки и треска проседающих перекрытий домов. В панике я кричала во все горло, но своего голоса не слышала. Земля как будто пришла в движение: ввысь поднимались шаровидные клубы пыли, сухие комья, что-то тяжелое вгрызалось в нижние слои почвы, оставляя глубокие воронки, а мы раскачивались на резких надрывных волнах, пытаясь защититься от падающих бетонных обломков. Рядом со мной что-то кричала Варя, но и ее голос заглушали близкие взрывы.