Звуки так же неожиданно стихли, как и начались. В ужасе я опустила голову к коленям, и только теперь отвыкшими от тишины ушами услышала шорох собственных пальцев, беспорядочно скребущих у ног бетонную пыль, щедро насыпанную откуда-то сверху. Я посмотрела на свою подругу. Как и я, она была забросана пылью и бетонной крошкой, на голове виднелись ярко-красные линии от оцарапавших голову острых бетонных камней, но она была жива. Не сразу, но я почувствовала боль в районе левого виска, наверное, в него тоже прилетел кусок отломившегося бетона.
Превозмогая дрожь в ногах, мы с Варей, наконец, поднялись со своего места. Я прошла несколько шагов обратно в сторону хлебной лавки, где пять минут назад стояла в очереди за свежими булками. Я заметила столб дыма вперемежку с не осевшей пылью, сложившиеся, как карточный домик, бетонные стены и огромную воронку от бомбы на том самом месте, где только что стояли десятки человек. Варя… Меня только что спасла Варя.
…Как и иссушающее знойное лето, осень 1944-го, кажется, испытывала нас на прочность, делая все возможное, чтобы промочить с головы до ног и до самой последней нитки. Дожди шли неделями, размывая дороги, превращая земляные переходы в размокшие глиняные валуны, выстраивая узкие траншеи с текущей вниз, по рельефу улиц, грязной водой. Тяжелое серое небо без единого лучика солнца висело над головой, словно стараясь придавить к земле наши усталые плечи, а дождь… Дождь переставал только на несколько часов, а потом принимался с новой силой, с лихвой восполняя пробел за недолгую передышку. Справиться с этой водной каруселью и грязными потоками под ногами не помогало ничто, да и мой старенький платок и калоши, подаренные хозяевами, едва ли были на это способны.
Отчаявшись дождаться сухой погоды, я в свое очередное наполовину свободное воскресенье отправилась к Варе, в гостиницу в самом центре Хёкстера, которая уцелела после нередких теперь бомбежек. Главная улица, по которой я обычно шла к своей подруге, сегодня превратилась в несколько грязевых ручьев, текущих вниз и захлестывающих калоши выше щиколоток холодной рыжевато-коричневой водой. Пару минут я стояла в нерешительности: не повернуть ли обратно, но желание увидеть подругу было сильнее этих неудобств. Тогда я свернула на правую улочку: она была у́же, выстроена немного ровнее и там можно было перепрыгнуть через лужи. Эту улицу я очень редко выбирала для своего пути: она шла через католическую церковь, а я всегда испытывала какой-то страх или точнее трепет, если следовала этим направлением.
Церковная служба уже закончилась, и местные жители давно разошлись по домам: увидеть пешехода в это время, да еще и в такую погоду – редкое явление. Навстречу мне, обмотав голову темно-серым платком, плохо скрывавшим от проливного дождя, шла низенькая женщина. Она укуталась в коричневый ватник, сгорбила плечи, пряча лицо от навязчивых капель, и ее грустные серые глаза безразлично смотрели на такую же серую дорогу. «Наверняка пленная», – подумала я. Фигурой и лицом эта женщина чем-то напомнила мне маму: такую же хрупкую, маленькую, сероглазую. Только у нее не было косого красноватого шрама над правой бровью, отчего лицо казалось немного несоразмерным или удивленным.
Женщина, вероятно, тоже не рассчитывала встретить кого-нибудь в такой дождливый день. Она подняла на меня удивленный взгляд, как вдруг ее серые глаза стали наполняться слезами. Женщина протянула ко мне худые натруженные руки, и с ее губ сорвался заглушающий шелест капель крик:
– Мотя-я-я!
Я остолбенела. Мама… Не может быть, мама. Это, правда, она. Она жива, и она здесь, в Хёкстере. Слабо осознавая реальность происходящего, еще не веря своему счастью, я бросилась к ней, громко хлюпая ногами по грязным лужам.
– Мама-а-а, – кричала я во все горло. – Мама! Мама! Мама!