Женщина разрыдалась и принялась меня крепко обнимать.
– Мотя, ти жива, ти тут[1], слава Богу, – говорила она, плача и покрывая поцелуями мое мокрое от дождя лицо. Душа рвалась на части, но мои глаза, вопреки всему, продолжали оставаться сухими.
Несколько минут мы стояли под проливным дождем, не замечая ничего, не ощущая стекающих со старой одежды струй холодной воды, не в силах выпустить друг друга из объятий. Мы не виделись три года и уже потеряли всякую надежду найтись. Мама боялась отпустить меня, будто это сон или наваждение, и они растают вместе с первыми лучами солнца, если оно сможет пробиться сквозь эти тяжелые тучи.
– Мама, как ты здесь оказалась? – спросила я, когда, наконец, смогла говорить.
– Мотя, давай зайдемо до церкви. Там посуші і там поговоримо[2], – ответила плачущая мама.
Мы взялись за руки настолько крепко, словно офицер, из-за которого мы расстались тогда, и сейчас пытается нас разлучить. На пороге, стряхнув дождевые капли со своих платков, мы вошли под высокие, идеальной формы конусовидные своды католической церкви. Служба кончилась: внутри было безлюдно и тихо. Серые стены эхом отражали каждый наш шаг. В таком величественном месте я была впервые. Дома мы не посещали церквей, ходить туда я была не приучена, но здесь я впервые ощутила какой-то новый для себя трепет, словно отголоски сотен, а, может быть, тысяч мыслей или обрывков молитв, вознесенных ввысь, к конусовидным сводам и маленьким окнам, в которые виднелось серое осеннее небо. Мне хотелось верить, что эти молитвы были о завершении бездушной войны.
Мы сели на ближайшую к выходу скамью и, улыбаясь, посмотрели друг другу в глаза. Я и мама были мокрые, с наших платков и ватников стекали струи воды, но сегодня эта мелочь не могла расстроить ни одну из нас. Наоборот, я корила себя за то, что все утро бездумно обижалась на дождь, а сейчас была ему благодарна. Именно из-за плохой погоды я выбрала дорогу мимо церкви и встретила здесь маму.
– Мама, как ты здесь оказалась? – повторила я свой вопрос.
– Мотя, я тут давно. Мене відправили в полон, до Німеччини через місяць після твого від'їзду. Тепер німці були не проти і жінок старше. А ти тут давно?[3]
– С самого первого дня. Мне повезло. Я работаю у очень хорошей семьи фермера: помогаю по хозяйству и нянчу их четверых детей. А тебе, похоже, достался последователь нацистского режима, – предположила я, рассматривая ее шрам над бровью.
– Да, я працюю у шевця Вилли Ланге. Він грубий та жорстокий. Я не розумію, що він говорить німецькою. Він від цього ще більше злиться. Цей шрам над бровою він мені зробив, коли вдарив відром,[4] – сказала удрученно мама.
– Мама, – чуть не плача, произнесла я. – Какой ужас. Как жаль, что тебе не повезло иметь порядочных немецких хозяев.
– А такі бувають?[5] – спросила мама.
– Еще как бывают. Я тебя с ними вскоре познакомлю. Вольфганг и Мария тебе обязательно понравятся. Они меня не обижают, – успокоила я ее.
– Мотя, давай дамо собі обіцянку. Сьогодні і назавжди.[6]
– Какое, мама? – удивилась я.
– З сьогоднішнього дня, що б не сталося, ми ніколи не розлучатимемося,[7]– клятвенно попросила мама.
– Ну, конечно. Как я теперь расстанусь с тобой, после этой разбивающей сердце разлуки? Да, я места себе не находила, не зная что с тобой. Кроме того, если ты будешь всегда рядом, мне не придется самой готовить для моей будущей семьи. Ты ведь знаешь, у меня не очень-то получается. А твои восхитительные борщи мне не повторить никогда, – попыталась я поднять ей настроение этой нелепой шуткой.
– А що вже є для кого готовит борщи?[8] – мама посмотрела на меня со страхом и с одновременно с интересом.
Я помолчала, собираясь с духом.
– Есть один молодой человек, – необдуманно начала я, поздно сообразив, что маму лучше не беспокоить, – который мне очень нравится.
– Ти закохалася у німця?[9] – в ужасе вскрикнула мама, отчего ее голос эхом отразился в конусовидных крышах католической церкви.
– Нет, в русского, – со вздохом сказала я, понимая: нет смысла скрывать это дальше.
– Де ти тут знайшла російську?[10] – спросила она. В ее голосе слышались панические нотки.
– В концлагере, мама, в концлагере, – ответила я, боясь поднять на нее глаза. – Я там работаю телефонисткой и переводчицей. Он один из заключенных. Зовут его Виктор. Он очень хороший, добрый, сильный. Но…