Дальше свою мысль я продолжать не стала. Да, это было и не нужно. Моя проницательная мама сама обо всем догадалась. Я решилась, наконец, взглянуть на нее. Серые глаза мамы смотрели на меня с пониманием и в то же время с сочувствием: в них читалась невозможность всех моих тайных надежд. Впрочем, я и сама это осознавала. Мы молчали. Не в силах больше выдерживать этот взгляд, в котором отражалась единственно возможная правда, я положила голову на ее мокрое от дождя плечо. Мама со вздохом погладила мои седеющие волосы.
[1] Ты жива, ты здесь (укр.).
[2] Мотя, давай зайдем в церковь. Там посуше и там поговорим (укр.).
[3] Мотя, я здесь давно. Меня отправили в плен, в Германию через месяц после твоего отъезда. Теперь немцы были не против и женщин постарше. А ты тут давно? (укр.).
[4] Да, я работаю у сапожника Вилли Ланге. Он грубый и жестокий. Я не понимаю, что он говорит по-немецки. Он от этого еще больше злится. Этот шрам над бровью он мне сделал, когда ударил ведром (укр.).
[5] А такие бывают? (укр.).
[6] Мотя, давай дадим себе обещание. Сегодня и навсегда (укр.).
[7] С сегодняшнего дня, что бы ни случилось, мы никогда не будем расставаться (укр.).
[8] А что есть уже, для кого готовить борщи? (укр.).
[9] Ты влюбилась в немца? (укр.).
[10] Где ты здесь нашла русского? (укр.).
Глава 17. План побега
– Дети! Они же совсем еще дети! – плакала Варя, окидывая взглядом очередную колонну мобилизованных, идущих на фронт.
Мы стояли втроем с мамой и Варей в толпе других жителей Хёкстера, прижимаясь спинами к стенам уцелевших после бомбежек зданий и провожая глазами будущих солдат вермахта. Было невозможно смотреть на их детские лица, ясные непосредственные взгляды, щуплые фигурки, на которых, болтаясь, висела пошитая не по размеру и не возрасту шинель. Руками они поправляли тяжелые пояса, спадающие с их тонких талий. Будущим нацистским воинам, наверное, было не более четырнадцати. Вряд ли они до конца осознавали, куда и зачем их отправляют, что их ждет и какой ужас им предстоит. Они браво шагали в ногу, стараясь не отставать друг от друга, вероятно, по-мальчишески представляя себя участниками какой-то важной военной игры.
Женщины прижимали платки к глазам, дети прятались за спинами матерей, старики удрученно молчали. Если в первые дни войны, размеренный шаг высоких и сильных солдат вызывал нередко восхищенные взгляды и одобрительные восклицания у местных жителей, то сейчас колонну подростков встречали с ужасом и одновременно с пониманием: как бы себя ни убеждали в новых успешных победах в ставке Третьего рейха, пора взглянуть правде в глаза – война проиграна. Советские и союзные войска наступают, приходит время отвечать за гибель и порабощение миллионов ни в чем не повинных людей, и сражаться с наступающими армиями попросту некому.
– Когда уже этот гад остановится и прекратит свое гиблое дело? – с остервенением произнесла плачущая Варя.
Кого она имела в виду, невозможно было не догадаться. Все, кто стоял в толпе – не только русские пленные, но и другие жители Хекстера – обычные немцы, похоже, думали также.
…После затяжных ливневых дождей поздняя осень 1944-го принесла обычные для этого сезона холода: лужи еще не застыли, но вода стала студеная, мерзлая, стараясь из последних сил, чтобы не поддаться сковывающей магии льда. Каждое утро, направляясь на работу в концлагерь, я куталась в свой старенький темно-синий ватник, надевала вязаные носки и калоши, накидывала на свои кудрявые седеющие волосы теплый платок. Но от пронизывающего сырого ветра одежда не спасала. То ли от холода, то ли от подступающего осознания, что конец для всех нас близок – слишком отчаянно звучала канонада на подступах к немецким городам – но в эти дни я никак не могла согреться.
Настроение у всех без исключения воинских должностей в концентрационном лагере было удрученное, озлобленное, выжидательное. Солдаты и офицеры без устали вымещали свою злобу на заключенных, давая понять: счастливого освобождения не будет. Даже чувствуя, что дни безусловного хозяйского права нацистов сочтены, ни чувства вины, ни раскаяния они не ощущали, наслаждаясь последними неделями своего владычества. И чем ближе были советские и союзные войска, тем тягостнее становилось нам, пленным. И противоречия в этом не было.
Гер фон Готхард теперь имел привычку подолгу запираться у себя в кабинете, ни с кем не общался и не рассказывал больше об успехах своих детей. Подчиненные старались к нему не заходить, дабы не попасть под лавину разъяренной критики и злобного взгляда, в глубине которого читался страх. Я теперь оформляла все без исключения телефонограммы из штаба, даже секретные. На волне всеобщей паники и последовавшей за ней апатии эту нудную работу больше никто выполнять не хотел. Только унижать и оскорблять заключенных у немецких офицеров и солдат силы еще оставались.