В обычное серое осеннее утро середины рабочей недели я сидела за своим столом и оформляла очередную поступившую корреспонденцию. Надрывно зазвонил телефон. Я подняла трубку. С неэмоциональными, почти механическими интонациями, высокий женский голос на том конце провода потребовал открыть тетрадь для протокола и принять телефонограмму. Я подчинилась. Женщина начала зачитывать постановление штаба концлагерей.
«В понедельник, 27-го ноября 1944 года доставить в концентрационный лагерь необходимое количество крытых автомобилей для перевозки заключенных для последующей их транспортировки в газовые камеры на территории соседнего концентрационного лагеря в двадцати километрах от Хёкстера».
Пальцы у меня затряслись, перо выпало на тетрадь, а только что запротоколированные строки приказа начали прыгать перед глазами. Как будто в движение пришли и все окружающие предметы моего маленького кабинета. Дышать не получалось: воздух не проходил в легкие. Я начала задыхаться. В голову пробивалось осознание только что поступившего распоряжения. Все. Конец. Их убьют. Их всех убьют. Не оставят в живых никого. Сотни человеческих жизней… Безвинные пленные погибнут ни за что. Просто потому что война проиграна, и они ее последние жертвы. И среди них будет Виктор, мой Виктор.
Женский голос на том конце провода надрывно потребовал:
– Подтвердите получение телефонограммы.
Я молчала. Голос не повиновался мне.
– Подтвердите получение телефонограммы, – более настойчиво потребовал женский голос.
Я молчала.
– Подтвердите получение телефонограммы, – злобно рявкнула нацистка.
– Подтверждаю, – тихо проговорила я. Ответом мне стали надрывные телефонные гудки.
Конец. Они не дадут им выжить. Поступят, как фашисты. Как всегда поступали. Вот, что им велит делать их фюрер. Погибая самим – губите как можно больше людей. Циничная логика. Нечеловеческая логика. Логика морального урода.
Я подняла взгляд на центральную стену своей приемной, где на меня с портрета смотрели безумные глаза убийцы, способного отдавать приказы о строительстве гетто и концлагерей, оборудовании газовых коптилен для людей, убийстве и порабощении не понятно почему ненавистных ему наций, отправлении на фронт ни в чем не повинных детей, а теперь еще о жестоком уничтожении пленных.
Он не человек.
Он никто.
Он ничто.
Я еще раз посмотрела на строки только что запротоколированного приказа – очередной посыл его безумной нечеловеческой мысли, его пустой ущербной души, не знающей любви и сострадания. Мне захотелось взять его портрет и сжечь вместе со всеми документами в этом кабинете. Царапать ногтями листы, рвать их на мелкие части, топтать своими подошвами. Но ноги почему-то не повиновались мне.
Через несколько мгновений я осознала, что стою у окна, вцепившись пальцами в массивный деревянный подоконник, и мои фаланги побелели от напряжения. Я не могла понять, что здесь делаю и как тут оказалась, только смотрела украдкой из-за своей темно-синей тяжелой занавески на огромную территорию лагеря, где все также тихо и спокойно работали сотни заключенных. Они дышали, думали, жили. Они не заслуживали того, что с ними хотят сделать.
Не в силах больше ни минуты оставаться в этих стенах, я почти выбежала из кабинета, спустилась вниз и медленно пошла по территории концлагеря. Ноги как будто сами тащили меня по дорожкам вдоль серых одинаковых бараков. Единственная мысль, которая стучала по вискам в оцепенелом сознании: дни этих солдат и офицеров сочтены. Скоро это место опустеет. Как странно… Раньше мне казалось, что самое ужасное – это рабский труд и унижения. И только теперь стало ясно: нет ничего страшнее опустевшего концлагеря.