Василию помогали посменно: по полчаса каждый. Варя несла впереди фонарь, освещая нам дорогу в темной лесной чаще. Чтобы скрасить путь разговором, она расспрашивала Мишу о его детстве, доме в Воронеже, маме и сестренке-подростке, узнавала, где он воевал, как и почему попал в плен. Миша охотно рассказывал, и мне показалось: Варе понравился этот юный и непосредственный солдат. Она слушала его не очень замысловатые истории с таким интересом, словно жизненный путь обычного русского парня был полон уникальных приключений, как страницы из рыцарских романов.
Миша тоже оценил умение Вари быть внимательной, задавать уместные вопросы, делать логичные умозаключения и соглашаться с его выводами. Миша все больше и больше приглядывался к моей подруге, и через пару часов они уже общались как старые добрые друзья.
Варя, в свою очередь, поведала о нашем доме на Донбассе, о выпускном и о своей маме, о судьбе которой ничего не знала после своего пленения. О днях, когда немцы разбомбили наши дома, вошли в поселок и, отобрав самых сильных и молодых, вывезли на работы в Германию, она рассказала очень подробно. И мне показалось: в этот момент ее внимательно слушал не только Миша, но и Виктор. Он шел рядом со мной, опустив голову, будто стыдился чего-то. Неужели все никак не может забыть, что хотел убить меня в нашу первую с ним встречу?
Зачем-то Варе захотелось поведать ребятам и о том случае, когда меня чуть не расстрелял фашист, но узнав, что я русская немка, сохранил жизнь. Не знаю, почему она решила вспомнить именно эту историю, самой мне говорить об этом не хотелось. Почему-то и эти ее слова произвели очень сильное впечатление на Виктора. Он стал еще более задумчивым и молчаливым. Иногда мне казалось: ему хочется приобнять меня за плечи – жестом поддержки или сочувствия, но он останавливал себя.
– Это что – налет? – неожиданно оборвала рассказ Варя. Над нашими головами в темном небе пронесся какой-то мерный металлический гул.
– Этого еще не хватало, – вырвалось у меня.
– А что такого? – не поняла Варя.
– Вольфганг и Мария побегут в подвал, зайдут ко мне в комнату и, не найдя в кровати…
– Ой, придумаешь что-нибудь убедительное. Они у тебя мировые, не то, что мой хозяин, – отмахнулась Варя.
– Да, наверное. Надо выдумать правдоподобное объяснение, – согласилась я.
– Скажи, что влюбилась и бегала к парню, – рассмеялась Варя.
Эх, знала бы она, насколько недалека от истины. Я взглянула украдкой на Виктора: он продолжал смотреть себе под ноги, будто до сих пор был чем-то расстроен. Неужели рассказами Вари о Донбассе?
Через четыре часа пути, вымокнув до нитки, хлюпая насквозь промокшей обувью, грязные и замерзшие, мы, наконец, достигли хлева Вольфганга и Марии. Варя пригласила последовать за собой девятерых ребят, попрощалась с оставшимися, передала личное «до свидания» Мише и скрылась в темноте, уводя свою половину беглецов и пообещав проведать нас завтра днем. Остальных я завела в сарай и сказала:
– Там в углу свалено сено. В нем – сухая одежда. Переоденьтесь и вынесите мне свою лагерную робу: надо сжечь ее в печи. Я подожду снаружи.
Через несколько минут Виктор, переодетый в темную рубаху и штаны вынес мне их старую мокрую одежду.
– Теперь спрячьтесь в стоге сена. Жить будете в нем, пока угроза не минует. Никуда не выходить. Скоро приду убирать за скотиной и принесу вам еды и воды, – пообещала я.
– Матильда, – тихо проговорил Виктор. – Спасибо за все. Для вас с Варей – это огромный риск.
– Не в первый раз, уже почти привыкли. Варя, кстати, сама согласилась. И благодарить пока рано. Главное сейчас, чтобы вас не нашли, так что иди прячься, – распорядилась я.
Перед тем, как скрыться в темноте, Виктор сжал в своей руке мои холодные пальцы.
– И все же спасибо вам обеим, – еще раз поблагодарил он, удаляясь.
Я невесело вздохнула, зашла в дом, засунула робы из концлагеря в печь и зажгла ее, подставив озябшие руки огню. Что ж… Пора встретиться с хозяином и что-то ему убедительно соврать. Но что? Мысли после холодного бега по мокрому и стылому лесу совсем забыли путь в голову.
Когда от одежды заключенных остались одни угольки, я собралась с духом и зашла в кухню. Вольфганг стоял у окна и смотрел на занимающийся рассвет. На звук открывающейся двери он резко повернул голову и внимательно оглядел меня, упрямо поджав губы. Впервые за ночь, при свете ламп я, наконец, смогла рассмотреть себя. Юбка мокрая насквозь, в калошах – вода, вся одежда в пятнах, с ног стекают целые струи грязи. Думаю, лицо и волосы не в лучшем виде.