– Сегодня ночью город бомбили. Мы с женой и четырьмя детьми до самого утра провели в подвале, спасаясь от воздушного налета. Матильда была с нами, – уверенно солгал мой хозяин.
– Вы подтверждаете, что вашей пленной сегодня ночью не могло быть в концлагере? – продолжил допрос Ганс.
– Подтверждаю, – усталым голосом произнес Вольфганг. – Она не просто пленная, она такая же немка, как вы и я. Только родилась на территории страны, с которой вы воюете. А, так, девочка придерживается устоев своей настоящей родины и никогда не пойдет против нее. И ни за что бы не сделала то, в чем вы ее обвиняете. Я знаю Матильду почти четыре года и готов поручиться за нее.
– Готовы поклясться именем фюрера? – не унимался офицер.
– Клянусь, – ответил Вольфганг.
Я знала хозяина достаточно, чтобы понять: в его голосе сквозила насмешка.
– Тогда хорошо. Если что-то заметите странное в поведении своей подопечной… немки, сразу сообщите, – сказал Ганс, прощаясь.
– Непременно. Это мой гражданский долг, – убедительно закончил речь хозяин.
Услышав приближающиеся шаги, я едва успела заскочить в свою комнату и прикрыть дверь – прежде, чем непрошеные гости вереницей потянулись к выходу, запнувшись о ведро, в котором еще недавно была каша для беглецов. Они ушли, и я смогла, наконец, восстановить дыхание и подумать о Вольфганге. Зачем он солгал? Почему не выдал меня: поступил не так, как надлежало немцу? Почему подверг риску всю свою семью? Из-за меня или каких-то своих личных убеждений? Тех самых, благодаря которым он и взял меня в дом, сделав не пленной, а работницей.
Через несколько минут я открыла дверь и вновь услышала разговор в кухне, только теперь между Вольфгангом и Марией. Посторонних не было.
– Вольфганг, – спросила хозяйка, – кто это был и чего они хотели?
– Это охрана того самого концлагеря, в котором работает Матильда, – спокойно объяснил хозяин, но в его голосе чувствовалось раздражение.
– Что им было нужно? – ужаснулась Мария.
– Обычная проверка, не волнуйся. Война заканчивается, и не в их пользу, поэтому они усиливают наблюдение за всеми пленными, – солгал Вольфганг.
Похоже, ради меня он готов скрывать правду даже от собственной жены.
– Матильде что-то угрожает? – продолжила беспокоиться Мария.
– Пока нет. Надеюсь, мне удалось убедить их, что волноваться не о чем, – мрачно проговорил хозяин.
– Тогда хорошо. Кстати, я тут обнаружила, что в кладовой пропали два мешка с крупой. Ты их не брал? – спросила Мария.
Вольфганг ответил не сразу, кажется, что-то обдумывал.
– Да, это я взял, – не очень уверенным тоном произнес он.
– Зачем? – удивилась хозяйка.
– Нужно было, а зачем лучше не спрашивай, – в голосе Вольфганга добавилось раздражения.
– Опять помогаешь Рихтеру? – заволновалась Мария.
– Нет. А если бы и помогал, тебе в это лучше не вмешиваться, – настойчиво потребовал хозяин.
– Да что происходит? И надои у коров снизились. Переливала сегодня молоко и заметила, – переживала хозяйка.
Вольфганг протяжно вздохнул. Несмотря на его стремление не грешить, всего за полдня ему пришлось несколько раз нарушить заповедь «не лги». И снова из-за меня.
– Мария, – устало проговорил он. – Ты же видишь, что происходит. Налеты почти каждый день, животные беспокоятся. Это не может не повлиять на надои. Можно тебя попросить? Иди к детям, а мне позови Матильду. Я хотел бы с ней кое о чем потолковать.
Ответить Мария не успела. Достаточно он сегодня рисковал и врал из-за меня. Я уверенно вошла в кухню. Мария испуганно посмотрела на меня, а Вольфганг окинул мрачным взглядом, показывая жестом супруге, чтобы она оставила нас одних.
Я подняла на Вольфганга глаза, давая понять: я не чувствую себя виноватой, и поступила правильно. Сегодня он меня выгораживал: не выдал ни фашистам, ни даже собственной жене. Значит, догадался о том, что происходит. Не меньше минуты мой хозяин просто молчал. Потом тихо обратился ко мне:
– Матильда, у меня к тебе две просьбы.
Необычное начало.
– Какие? – удивленно отозвалась я.
– Знаешь, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы ты осталась жива, – он посмотрел мне прямо в глаза и после многозначительной паузы продолжил. – В тот первый день, когда я увидел тебя на площади в толпе других пленных… Ты была такая потерянная, такая изможденная. У меня внутри все перевернулось. Я тогда подумал: а если бы твоя страна вероломно напала на мою, захватила детей и где-то также на площади в ожидании своих будущих хозяев стояли Гельмут, София, Анна или Гретхен? Я просто не мог пройти мимо. Я должен был попытаться тебя спасти.