– Гер Вольфганг, – прервала я его, – вы не представляете, насколько я вам благодарна…
Он поднял ладонь вверх и жестом показал мне, чтобы я замолчала.
– Я рассказал тебе об этом не для того, чтобы услышать слова благодарности. Просто хочу, чтобы ты поняла: мне пришлось поступиться собственными принципами и примерить на себя ненавистную мне роль рабовладельца, заставляя тебя трудиться, – не потому, что мне нужна была твоя помощь, а чтобы у других не закралось подозрение. Ты должна была выглядеть пленной – ради твоего же спасения.
Он помолчал, давая мне время осмыслить его слова, потом продолжил:
– Мы с женой старательно распускали слухи, что ты русская немка, чтобы у тебя был шанс выжить. Наверное, переусердствовали, раз тебя пригласили в концлагерь, – с горькой усмешкой произнес Вольфганг. – И все же нам удавалось сохранять тебе жизнь. Если бы я тогда прошел мимо, ты могла бы попасть к такому изуверу, как, например, сапожник Вилли Ланге, у которого трудится твоя мать.
Я оторопела. Откуда он узнал? Об этом я никому не говорила. О маме знает только Варя. Вольфганг следил за мной? Я в ужасе посмотрела на него. Отвечая на мой невысказанный вопрос, он пояснил:
– Наш священник Питер Рихтер – мой хороший друг. Он рассказал мне о твоей встрече с мамой в церкви в тот дождливый день.
Я почувствовала, как во мне поднимается волна негодования. Священнослужитель, который должен защищать свою паству, повел себя как предатель, подслушав нас и рассказав все моему хозяину. Как он мог? Наверное, Вольфганг прочитал злость в моем взгляде и поспешил защитить друга.
– Он не собирался тебя выдавать, Матильда. Скорее, попросил предостеречь, – рассказал хозяин. – Понимаешь ли, для Питера то, о чем он говорит в своих проповедях, не пустые слова. Он всегда старается защищать людей. Он против этой варварской войны, он против убийств невинных людей, он, как может, старается помогать пленным, отдавая им продукты и вещи. Больше десяти лет Питер спасает беглых евреев, которые ищут убежище в его церкви. У него есть друзья среди швейцарского духовенства: они помогают ему готовить фальшивые документы для отправки за границу тех, на чьих заборах нацисты рисуют звезды Давида. Питер спас от гибели несколько очень хороших еврейских семей, особенно вначале этого кошмара. Сейчас ему уже не удается им помогать. Евреев размещают в местах, очень похожих на то, в котором ты сейчас работаешь.
Вольфганг замолчал, о чем-то задумавшись.
– Так о чем вы хотели меня попросить? – тихо напомнила я о себе. Я была потрясена этим разговором – не с хозяином, с другом.
– Матильда, осталось совсем немного времени до конца войны. Я могу помочь тебе здесь, но ничего не могу сделать для тебя на территории концлагеря. Поэтому прошу тебя, хотя бы ради тех усилий, что я уже приложил для твоего спасения, будь осторожнее. И очень скоро ты будешь свободна, – заверил мой друг.
Мне хотелось подойти и обнять его. Сегодня он второй раз спас мне жизнь, а заодно и ребятам, которые прячутся в его сарае. С самого начала Вольфганг был выше всего этого, он всеми силами ненавидел нацизм, как и я. Именно поэтому выключал радио с трансляциями речи фюрера, именно поэтому сегодня с такой легкостью, почти с насмешкой, когда лгал, клялся именем Гитлера.
– И еще: я сказал офицеру, который приходил сегодня и расспрашивал о тебе, что ты всю ночь провела с нами в подвале. Так что, если тебя спросят, поддержи эту легенду, – резюмировал Вольфганг.
– Обещаю: буду осмотрительнее. Вы сказали, что у вас ко мне две просьбы. Какая вторая? – задала я вопрос, улыбаясь.
– Матильда, просто ради предостережения. Наша домашняя скотина очень напугана бомбежками. Поэтому внимательно смотри за детьми, чтобы они не подходили к хлеву. Сделай это для меня, – многозначительно добавил Вольфганг.
Без сомнения, его предостережение касалось не коров и свиней. И он понял, что я догадалась.