– Конечно, гер Вольфганг. Не беспокойтесь. Они никому не угрожают, но я все равно буду начеку и не подпущу детей к сараю, – пообещала я, еще раз взглянув на Вольфганга с благодарностью.
Мой хозяин – нет, мой друг прекрасно знал, что в его хлеву прячутся заключенные из концлагеря. И он хранил мою тайну.
Глава 19. Журавли
Снова понедельник, но сегодня еще более тяжелый, чем всегда. Мне предстоит пережить отъезд заключенных из концлагеря, собрать всю свою волю, все силы, чтобы не выдать себя ни жестом, ни звуком, ни даже взглядом – ради сбежавших и их спасения. Если мне не удастся опровергнуть подозрения фашистов, во всех местах, где я хоть когда-нибудь бывала, устроят обыски и расстрелы: пострадает и Варя, и мама, и восемнадцать беглецов. Поэтому в свой последний рабочий день в концлагере мне понадобится вся выдержка, на какую я способна, и вся сила воли – даже больше, чем в первый день работы в этом месте ужаса и страха.
С самого утра вся значительная территория концлагеря, как будто пришла в движение: дежурные, постовые, охрана пропускного пункта, старшие и младшие офицеры что-то суетливо делали, громко разговаривали, обильно жестикулировали руками, пропуская въезжающие в лагерь крытые грузовые автомобили и расставляя заключенных в шеренги. Многолетняя рутина оставила серьезный отпечаток на скучающих лицах этих людей, и всего один день вернул им подвижность, а фигурам, вместо затверженных и отработанных, – новые деятельные движения. Как мне хотелось не быть сегодня здесь, но мое отсутствие вызовет серьезные подозрения, а роль, какая бы она ни была – плохая или хорошая, должна быть доиграна. Сегодня последний день этого театрального действа – телефонист и переводчик, и совсем скоро опустится занавес.
К сожалению или к счастью, сегодня все были настолько заняты отъездом заключенных, что не обращали внимания на одиноко идущую по территории концлагеря девушку. По пути в административный корпус я шла мимо одинаковых серых бараков, стараясь не оглядываться по сторонам, чтобы случайно не встретиться взглядом ни с одним из заключенных, пытаясь не реагировать на громкие разговоры суетливых солдат и офицеров. Я заставляла себя, насколько это возможно, не думать, не чувствовать, а только фокусироваться на простых механических движениях – сейчас на размеренных шагах к своему рабочему месту. «Никого здесь нет, и меня здесь нет, есть только дорога, – уверяла я себя. – Я должна все это выдержать, ради ребят, Вари, мамы и потому, что обещала Вольфгангу быть осторожнее, а слово, какое бы оно ни было, надо держать».
Я зашла в приемную и села на свое рабочее место. Ни руками, ни ногами больше пошевелить я была не в состоянии. Просто сидела, уставившись в одну точку, как тогда, в товарном вагоне, в котором меня везли сюда, в Германию. Шум на улице усиливался: сотни голосов что-то говорили, перекрикивая друг друга; слышалась надрывная какофония русской и немецкой речи, затем мерный топот сотен ног. Люди вскарабкивались в высокие кузова машин, толкались, что-то говорили, их слова превращались в единый монотонный гул. О том, что погрузка закончилась, сообщил звук одновременно, как по команде, заработавших моторов. Со скрежетом колеса двинулись по песчаным дорожным насыпям, звуки стали затихать и, наконец, совсем исчезли. Остались только несколько постовых и старшие офицеры концлагеря. Ни звука, ни слова, ни ветерка. Всё. Уехали.
Открылась дверь кабинета старшего офицера, и в приемную вошел гер фон Готхард. Он проследовал мимо меня к окну, посмотрел на опустевшую территорию концлагеря, но ни радости, ни удовлетворения на его лице я не заметила. Он стоял бледный и похудевший, смотрел куда-то вдаль. Молчал. Его роль в этом царстве, где он был владыкой с безусловным хозяйским правом, доиграна навсегда.
Я смотрела на этого человека и думала о том, что он, все те, кто сейчас помогал ему везти на гибель сотни ни в чем не повинных людей, кто отдавал эти античеловеческие приказы, ответят за свои преступления. И произойдет это очень скоро. Прошло, наверное, не меньше часа, а в приемной все также стояла давящая тишина. Старший офицер только что переставшего работать концентрационного лагеря и я, телефонист и переводчик, пусть говорить было уже не с кем, а телефон больше никогда не зазвонит. Мы молчали и думали каждый о своем. Гер фон Готхард, вероятнее всего, о завершении счастливого для него периода, и о том, что теперь он не у дел, а я – о справедливом возмездии.