– Фройляйн Матильда, – нарушил, наконец, молчание старший офицер концлагеря, не отрывая взгляд от картины опустошения за окном. – Больше мы в ваших услугах не нуждаемся. Вы можете быть свободны.
Я молча встала и вышла за дверь. Ни единой секунды не могу дольше находиться в одной комнате с этим чудовищем. Я шла по опустевшему концлагерю и физически ощущала, как давит на перепонки тишина, как больно не слышать ничего, как страшно понимать, отчего это происходит. Мне казалось: звук моих шаркающих по песчаной дороге шагов эхом отдается по территории бывшего лагеря. Здесь никогда не было так пусто и тихо: раньше тут пилили, строгали, дробили породу на каменоломне, а сейчас… только я, мои тихие шаги и несколько постовых, которые за неимением другого развлечения провожали меня скучающими взглядами.
Эта пустота начала давить и на бывших сотрудников лагеря. Им теперь не перед кем было изображать из себя хозяев жизни, некого было топтать и унижать. Не думаю, что их души познали весь ужас только что совершенного ими преступления, скорее, это был страх иного рода. Страх, который приносил нарастающий гул подступающей канонады союзных войск. Приходило время платить по счетам, и они это понимали.
Я прошла через пропускной пункт, впервые за все время меня не досматривали и не обыскивали. Незачем. Я оглянулась и в последний раз посмотрела на опустевший концлагерь. За спиной я оставляла не только десятки метров колючей проволоки, я оставляла около трех лет жизни, мучительные переживания невозможной первой любви и один из самых проникающих в сознание животных страхов.
Пронизывающий осенний ветер поднял ввысь песок и пыль с дорожек, заволакивая рыжевато-пепельной мглой серые опустевшие бараки, будто унося с собой в прошлое это проклятое место – сейчас такое одинокое, забытое, заброшенное, но еще совсем недавно полное тяжелой, но все-таки жизни. К глазам подступила такая привычная теперь сухость.
Налетел еще один порыв ветра, и в давящей тишине принес первый, доводящий до исступления звук, будто чьи-то ушедшие ввысь голоса доносились откуда-то сверху. Я подняла голову к небу, ища то, откуда он мог появиться – такой удивительный и полный магии. Тонкое, обеспокоенное, тревожное курлыканье… Оно росло, ширилось, подчиняя мысли, накрывая собой опустошенную землю, переворачивая душу и прощая всех нас. В пепельном осеннем небе, под тяжелыми нависшими тучами, темным треугольником летел на юг длинный журавлиный клин. Он медленно обогнул территорию лагеря и скрылся в туманной серой дымке. Пустота…
…Еле поднимая ноги, я переступила через высокий порог хлева и поставила тяжелое ведро: в нем была спрятана каша и кринка с молоком с утренней дойки для беглецов. Я остановилась у ограждения, за которым размещались животные, и прислонилась лбом к вертикально поставленному деревянному брусу, ища опоры в этой холодной, испещренной занозами палке. Мысли в непонятной круговерти проматывали картинки сегодняшнего дня: сотни заключенных, звук отъезжающих машин, летящие журавли в сером осеннем небе. Кожу царапала шершавая древесина, но мне от этого становилось только легче: так я ощущала, что еще живу.
Сзади послышались тихие шаги по земляному полу. Чьи-то руки аккуратно легли на мои плечи: их непривычное тепло проникало даже сквозь плотный ватник. Это было какое-то новое для меня чувство: покоя и беспокойства одновременно, поддержки и участия, опоры более зримой, чем вертикальный брус, в который я упиралась лбом.
– Ты ничего не могла сделать, – услышала я знакомый тихий голос.
– Они всех… Они их всех… – слова не давались мне.
Виктор приобнял меня за плечи и уткнулся лбом в мои кудрявые поседевшие волосы. Впервые с начала этой стылой, ветреной, бесконечной осени мне стало по-настоящему тепло и спокойно, как будто нет войны, нет разбитого дома, плена, сотен погибших товарищей. Есть только я и он. Только одна спасительная мысль, сохранившаяся где-то на задворках сознания – об опасности, которой мы сейчас подвергаем себя, заставила меня вернуться в реальность.
– Виктор, спрячься сейчас же, – не поворачивая головы, заставила я себя проговорить. – Те, кто убили сегодня заключенных концлагеря, еще не оставили попыток найти тебя и ребят. А еще вас может заметить Мария.