– Мария? – не понял Виктор.
– Моя хозяйка. Для Вольфганга, думаю, беглецы из концлагеря в собственном сарае неожиданностью не являются, – пояснила я, отвернувшись, наконец, от деревянного бруса и вглядываясь в его полные сочувствия большие карие глаза.
– Твой хозяин знает о нас? – не поверил Виктор.
– Догадывается, – спокойно ответила я. – В ночь побега он видел меня, мокрую и грязную, вбегающую в дом. А на следующее утро к нам приходил Ганс. Ты его хорошо знаешь, он искал меня – хотел допросить. Вольфганг не позволил.
– Но как такое возможно? – голос Виктора звенел от напряжения.
– Я как-то говорила тебе, Виктор: немец не значит фашист. Будь все иначе, нас поймали и расстреляли бы еще вчера, – пришла я к неутешительному выводу. – Правда, жену Вольфганг вряд ли посвятил в свои догадки: хочет защитить ее и детей. Поэтому на всякий случай тебе лучше спрятаться.
– А мне можно войти? – символически постучав в открытую дверь сарая и входя, проговорила улыбающаяся Варя. В руке она держала ткань, в которой было завернуто что-то круглое. – Я вам хлеб теплый принесла. Только что из печи. Своим беглецам я сегодня его тоже приготовила. О, смотрю, Матильда и молока надоила, как раз к обеду. Вас ждет настоящий пир, ребята.
– Нет, конспирации сегодня точно не получится, – предположила я.
– С детства люблю молоко и теплый хлеб, – услышали мы из сена радостный голос Василия. – Девочки, мы с вами, как на курорте.
Виктор пожал легонько мою руку, взял ведро с кашей, кринку с молоком и направился к товарищам.
Глава 20. Свобода
За две недели, что ребята прятались в хлеву у Вольфганга и в гостиничном сарае у Вари, они заметно изменились: лица стали менее бледными и истощенными, на щеках появился здоровый румянец, из фигур исчезла концлагерная угловатость и неестественная худоба. Они выспались, неплохо питались, и теперь не только у них, но даже у нас с Варей, появилась надежда, что беглецов все-таки не найдут.
Линия фронта подходила все ближе, мы слышали ее по звукам подступающей канонады и, как и перед оккупацией нашего поселка, наступил какой-то период ожидания и безвременья. Только если дома мы готовились к приходу войск с оцепенением и ужасом, то здесь – с растущей надеждой на освобождение. С каждым днем становилось все яснее: до прихода союзников в город остаются даже не недели – считанные дни. Их приближение ощущалось в побледневших лицах местных жителей, растущей агрессии в адрес пленных и затаенному страху в глазах нацистской администрации Хёкстера.
Оставалась еще одна проблема – мама. С момента побега я к ней ни разу не приходила, боясь вывести на ее след фашистов из концлагеря. Каждый день моя тревога росла, ведь хозяин мамы перед оккупацией города союзниками мог сделать что угодно и серьезно ей навредить в попытке выслужиться перед уходящей в небытие властью фюрера. Но прийти к ней и удостовериться, что у нее все в порядке, было небезопасно для нас обеих, но больше всего – для восемнадцати беглецов, прячущихся в стоге сена в хлеву Вольфганга и в углу сарая провинциальной гостиницы в центре города.
Теперь мои дни были намного спокойнее и легче: не надо было идти на работу в концлагерь, и у меня появилось больше времени, чтобы уделять его не только ребятам, но и четырем детям своих хозяев. Днем мы много читали, играли, а когда старшие уходили в свою комнату учить уроки, все мое внимание переключалось на маленькую Гретхен.
Сегодня был не очень теплый, но зато солнечный и сухой день, и мы с ней играли в мячик на лужайке перед домом. Я села на высохшую траву, чтобы быть на уровне ее пытливого личика. Она бросала в мою сторону мяч, я ловила его, падала навзничь, будто сраженная ее метким ударом, а девочка заливисто смеялась. Играя с маленькой Гретхен, я забывала все на свете, и иногда мне казалось, будто война осталась где-то совсем далеко от нас.
Гретхен весело хохотала, и я заметила, как на звук ее детского голоса из двери сарая выглянули девять беглецов. Они следили завороженными взглядами за нашей игрой, веселым смехом маленькой девочки и непринужденно улыбались. На меня волной накатило чувство страха, но попросить ребят вернуться в безопасное место я просто не могла: мне как никому было известно, какие обстоятельства вынудили их забыть обо всех угрозах. В этой детской игре было столько мирного, родного, домашнего, чего они были лишены столько лет, находясь в нечеловеческих условиях концлагеря.