Дни летели, закручивая заботами и затверженным распорядком. Для начинающейся зимы это воскресное утро было по-настоящему солнечным и теплым, давая еще немного времени насладиться бесснежными полями и замирающей до весны природой. Я убирала в хлеву за скотиной, как вдруг услышала тихие шаркающие шаги. За моей спиной кто-то стоял и пристально на меня смотрел. Пауза затягивалась, человек молчал, и я почувствовала, как по моей спине пробежал неприятный холодок. Кто бы это ни был, он пришел ко мне и теперь готовился начать неприятный разговор.
– Ось, отже, як! Я тут божеволію, думаючи, шо з нею, а вона тут спокійно працює і зовсім до мене не приходить,[1] – услышала я возмущенный голос
– Мама, – вскрикнула я от неожиданности. Конечно, это была она.
– Шо мама? – удивилась она бурной реакции на свое появление.
– Мама, я не могла к тебе прийти, – оправдывалась я. – Ради твоей же безопасности.
– Це ще що таке? Пам'ятаєш, ти обіцяла: що б не сталося, бути зі мною поряд,[2] – мама испытующе посмотрела на меня.
– Помню, но мне пришлось. Тут такие обстоятельства, что нам лучше пока быть на расстоянии, – невесело отозвалась я.
– Та шо трапилося?[3] – уже не с возмущением, а с беспокойством спросила она.
– Мама, мы с Варей организовали побег заключенных из концлагеря, – призналась я.
Мама смотрела на меня настолько буднично, будто мы с ней обсуждаем объем молока после утренней дойки.
– І, звичайно, серед цих втікачів є той кароокий хлопець з ластовинням?[4] – обескуражила вопросом мама.
Я готова была сквозь землю провалиться. Ответом ей стали сдавленные смешки, раздавшиеся в углу сарая.
– Да, тише вы, – урезонил Виктор хохочущих товарищей.
– А так воно шо. Вони тут ховаються, а тобі важливіше бути поруч із ним, ніж із власною матір'ю[5]? – недовольно заявила мама.
Смешки продолжились с новой силой. Я почувствовала, как багровею от возмущения.
– Мама, ты о чем вообще? – теперь уже и я злилась не на шутку.
– Те, що ти мені не довіряєш. Невже ти могла подумати, шо я можу видати їх?[6]– обиделась она.
– Ну, что ты говоришь! Я не тебе не доверяю, а хозяину твоему – отъявленному нацисту. Если он прознает, куда ты ходишь и с кем видишься, то, выслуживаясь перед фашистами, обязательно всех выдаст: и меня, и тебя, и ребят заодно, – вести разговор тихо у меня уже не получалось.
– Гаразд, не хвилюйся, не довго йому залишилося, наші зовсім близько,[7] – мама резко перешла на миролюбивый тон.
Похоже, мои последние слова ее убедили. Я тоже начала успокаиваться.
– Сильно он тебя мучает? – забеспокоилась я.
– Кричить щось німецькою і замахується всім тим, що тримає в руках. Загалом все як завжди,[8] – беспечно ответила мама.
– Мама, будь осторожна и, пожалуйста, пока наши не захватят город, не приходи сюда, – попросила я.
– Як тільки це станеться, я сама тут буду і повідомлю радісну звістку[9], – пообещала она, удаляясь.
Я тяжело вздохнула.
– У вас прекрасная мама, Матильда, – констатировал Василий и снова засмеялся.
Как мама и обещала, через несколько дней она пришла вновь и сообщила долгожданную новость: в город вошли союзные войска – американцы. За несколько часов до этого вся фашистская администрация спешно покинула Хёкстер и направилась в сторону Берлина, где еще сохранялась их власть и противоречащий человеческим ценностям и здравому смыслу уклад. Мы с мамой обнялись. Мама рассказала, что ее теперь уже бывший хозяин с самого утра сам не свой: тихий, недовольный, уже не кричит и не угрожает расправой. Время его власти навсегда закончилось.
Еще мама видела целые колонны высоких и плечистых мужчин, они зашли в город и говорили на непонятном, очень похожем на немецкий, но более гортанном языке. Местные жители на всякий случай спрятались в своих домах, а вот пленные радостно их приветствовали.
Я забежала в хлев и закричала во все горло:
– Ребята-а-а, можете выходить, вы свободны. Мы свободны. В город вошли американцы.