Поборов волнение, которое бывает в дни тяжелых расставаний, мы с мамой пришли на площадь. На ней собрались сотни человек: не только американских военных, но и местных жителей. Союзники вели себя миролюбиво, первый страх после их прибытия у жителей немецкого провинциального городка стал пропадать, уступая место неприкрытому любопытству. Целая толпа иностранцев в центре Хёкстера вызывала живейший интерес.
Американцев я видела впервые. Типаж их лиц и фигур совсем не был похож на русских и немцев. Лица – широкие, подбородки, будто квадратные, шеи плотные и сильные, а сами они выглядели, может, менее рослыми, чем немцы, зато более коренастыми и мускулистыми. В центре Хёкстера формировались колонны идущих на линию фронта военных, и наши ребята примкнули к ним, чтобы по дороге пересечься с советскими войсками.
Среди военных, одетых в незнакомую для меня форму, я заметила Варю: она тепло прощалась с Мишей, которому очень шла новая зеленовато-коричневая одежда, наконец-то по сезону. Недалеко от них, так же экипированные для похода, группой стояли Василий, Олег и другие ребята из бывшего десятого барака. Виктор находился дальше всех, он никак не мог устоять на месте: шагал из стороны в сторону, временами ненароком подталкивая товарищей, нетерпеливо вертел головой, с волнением вглядываясь в чужие лица – не иначе искал кого-то.
Мы с мамой направились к ним, подходили все ближе – и вдруг Виктор заметил меня. На его лице появилась улыбка облегчения. Он что всерьез думал: я дам ему уехать, не попрощавшись? Виктор чуть ли не побежал мне навстречу. Мама шла рядом со мной, но неожиданно свернула в сторону, словно заметила какого-то очень хорошего знакомого. Наверное, тактично давала нам поговорить наедине. Хотя может ли разговор быть приватным в гомоне сотен одновременно говорящих голосов?
Виктор сократил и без того небольшое расстояние между нами и сжал в крепких объятиях, пряча от сотен любопытных глаз.
– Родная, – прошептал он, прислонившись щекой к моим волосам, выбившимся из-под шерстяного платка.
Я положила голову ему на грудь, и мне стало так спокойно, будто где-то в далеком прошлом осталась война, бомбежки, ужасы концлагеря. И все, что было за эти три с половиной года, происходило с кем угодно, только не со мной.
– Вить, – впервые я обратилась к нему так, по-простому: теперь за нами не наблюдали сотни бдительных постовых, – пообещай, что вернешься.
Он промолчал. Наверное, это единственное, чего обещать он был не в силах. Я почувствовала, как глаза опять щиплет, однако по какой-то непонятной мне причине они так и оставались сухими.
– Матильда, знала бы ты, как я тебя люблю – с нашей первой встречи, когда увидел тебя и понял: ты пленная и не способна предать, – тихо проговорил он.
Таких слов я не слышала никогда и ни от кого. Они переворачивали душу, делали ее незащищенной, уязвимой, неготовой к испытаниям. Нельзя любить, нельзя строить планы, нельзя мечтать, когда идет война. Я так и стояла, не в силах поднять голову, будто спрятавшись от нового и непривычного для себя самой страха потерять любимого. Виктор продолжил:
– Я нисколько не преувеличу, если скажу: любовь к тебе стала моей путевкой в жизнь. И не только потому, что ты меня спасла. Я побывал уже в двух концлагерях и, когда приехал сюда, потерял всякую надежду – не только на жизнь, на обычные человеческие радости. Встреча с тобой перевернула все внутри меня: я перестал задумываться об изнуряющем труде, риске быть расстрелянным, о ежедневной пустоте и унижении. В моей жизни появился смысл: я начал думать, мечтать, надеяться: что увижу твою улыбку, смогу поговорить, украсть эти несколько мгновений рядом с тобой. А когда снова готов был сдаться, вспоминал твои чуткие глаза, и мне становилось стыдно.
– Стыдно? – от неожиданности я подняла голову и впервые после этих искренних слов посмотрела ему в глаза. – Ты сильный, волевой, честный человек. Из-за чего тебе может быть стыдно?
– Из-за того, любимая, что готов был сдаться: когда стоял на этих построениях, или когда горел в температуре от начинающегося воспаления, или когда рыл себе яму в тот день, когда меня ошибочно посчитали евреем, – произнес Виктор, нежно касаясь своей теплой рукой моего лица и пряча под платок мои растрепавшиеся непослушные волосы, так своевольно раздуваемые сырым холодным ветром.