Согреваясь в его объятиях в этот стылый зимний день, я вспомнила, как беспокоилась за него, как места себе не находила, придумывала любой повод, чтобы оказаться рядом с его бараком и убедиться, что с ним все в порядке.
– Меня колол и обжигал стыд, ведь если эта маленькая худенькая девушка, почти ребенок, пережившая бомбежки, оккупацию, плен, находящаяся в самом центре концлагеря с вооруженными до зубов нацистами, готовыми разорвать любого, в том числе и ее... поборола страх, то как должен вести себя я? На твоих глазах творились настоящие бесчинства: пытки, избиения, расстрелы, но ты нашла в себе мужество и силы не просто сохранить самообладание, но и старалась поддержать других, хотя сама нуждалась не в меньшей защите. Так что мне оставалось только последовать твоему примеру. Все эти тяжелые недели, месяцы, годы я тешил себя мыслью, что если мне удастся выжить, то в конце этого трудного пути меня обязательно будешь ждать ты. Моя надежда, моя мечта, – проговорил Виктор, с нежностью вглядываясь в мои глаза.
– Вить, ну, что ты говоришь? Какое мужество? Откуда? Я ведь так и не смогла спасти тех ребят, как ни старалась, – ответила я, опять стыдливо уткнувшись лицом ему в грудь.
Он обнял меня еще крепче и коснулся губами моих седых волос:
– Да, ты и нас могла не спасти. Но справилась, как справилась с оккупацией и пленом. Когда ты сказала, что готовишь побег, я был в ужасе. Ты очень рисковала, вела себя опрометчиво, можно сказать, беспечно. Но в глубине души я понимал: у тебя все получится. Если предприимчивая юная девушка смогла провести подозрительных нацистов и оказаться внутри концлагеря, то и с побегом обязательно справится. У нее просто не может не получиться. Как будто ее ведет по жизни какая-то неведомая сила, судьба, и она снова ее не бросит.
Я немного отстранилась от него и снова посмотрела в его полные искренности и нежности глаза.
– Так что, – заключил он, – чтобы мне расстаться с тобой, чтобы я перестал любить тебя, Матильда, потребуется что-то посерьезнее, чем война. Пусть и мировая.
На его лице заиграла проказливая улыбка, и впервые с начала нашего разговора я тоже попыталась улыбнуться.
– Ты вернешься? – повторила я свой вопрос, хотя понимала: такого обещания он мне не даст.
Он вновь промолчал. Тогда я обратилась с другой просьбой.
– В таком случае пообещай мне хотя бы не называть меня больше этим опостылевшим мне немецким именем, а только моим, русским, – попросила я, заметив, с каким неподдельным изумлением он вдруг воззрился на меня.
– Так как тебя зовут, Матильда? – рассмеявшись в голос, спросил Виктор. – Ты обманула нас всех: и фашистов концлагеря, и доверчивых жителей Хёкстера, и даже меня.
– Мотя, меня зовут Мотя, – ответила я, смущаясь и краснея.
– Я сделаю всё, чтобы вернуться... Мотя,– пообещал он, медленно наклонил голову к моему лицу и, не выпуская из теплых объятий, поцеловал. Вглядываясь в мои глаза, Виктор прошептал:
– Помнишь, ты как-то сказала, что и у меня счастливое имя: оно означает Победу?
Я молча согласилась, не в силах сказать ни слова.
– Теперь я тоже в этом абсолютно уверен – мы победим. Однажды в концлагере ты пообещала мне приехать в Берлин. Помнишь? Надеюсь, сдержишь слово. Когда закончится война, когда наш красный флаг поднимут над Рейхстагом, Мотя, приезжай в немецкую столицу. Я буду ждать тебя там, – произнес он и, еще раз нежно коснувшись моих губ своими, направился к колонне военных, ожидающих отправления на фронт.
[1] Вот, значит, как! Я тут с ума схожу, думая, что с ней, а она здесь спокойно работает и совсем ко мне не приходит (укр.).
[2] Это еще что такое? Помнишь, ты обещала: что бы ни случилось, быть со мной рядом (укр.).
[3] Да что случилось? (укр).
[4] И, конечно, среди этих сбежавших есть тот кареглазый парень с веснушками? (укр.).
[5] А, так вот оно что. Они здесь прячутся, а тебе важнее быть рядом с ним, чем с собственной матерью? (укр.).
[6] О том, что ты мне не доверяешь. Неужели ты могла подумать, что я могу их выдать? (укр.).
[7] Ладно, не переживай, не долго ему осталось, наши совсем близко (укр.).