[8] Кричит что-то по-немецки и замахивается всем, что держит в руках. В общем, все как всегда (укр.).
[9] Как только это случится, я сама здесь буду и сообщу радостную весть (укр.).
[10] Это и есть тот парень с веснушками? (укр.).
Глава 21. Берлин
Зима прошла в трудах и домашних заботах, но самое главное – мы с мамой были свободны и были вместе. Наступающая весна 1945-го принесла не только радость ожившей после зимней спячки природы, она даровала веру в завершение этой долгой изнуряющей войны. Теперь каждый новый нежно-зеленый листочек на дереве, потеплевший после заморозков солнечный луч и пение вернувшихся с юга птиц наполняли душу новыми смыслами, пробуждали ее после долгой военной спячки, и в ней, как, первая травка на полях, появились свежие ростки – надежды на наши первые «завтра».
Когда транспортное и почтовое сообщение с Донбассом было восстановлено, мама написала письмо в местную управу с просьбой рассказать о том, как обстоят дела дома. Через две недели пришел ответ от нашего старейшины – Степана Михеича Лымаря. Он выжил после бомбежек и оккупации, рассказав в письме, что домов в поселке почти не осталось, а из жителей – всего несколько пожилых односельчан. К нашей радости среди выживших была и мама Вари. Она осталась дома, никуда не уехала: ждала возвращения дочери из плена.
В конце письма Степан Михеич сделал приписку: не решился рассказать об этом в первых строках своего небольшого повествования. Наш отец, Павел Михайлович Волох, пропал без вести еще в 1942-м. Телеграмма от командования войск, в которых он служил, из-за отсутствия адреса (дом был разрушен) была перенаправлена на управу поселка. Прочитав эти жесткие, лишающие надежды строки, мы с мамой обнялись и завыли в голос. Папы больше нет, он остался где-то там, на неизвестной земле, далеко от дома, положив свою жизнь, как и тысячи других советских солдат, чтобы мы с мамой остались целы и дождались дня своего освобождения.
Мама отправила еще одно письмо – на этот раз своему брату в Куйбышев: нам важно было знать, как дела у Марийки. Ответила она нам сама. Сестренка очень обрадовалась тому, что мы живы, здоровы и теперь вместе. Она писала, что линия фронта до города не дошла, Куйбышев всю войну оставался в глубоком тылу, а наша маленькая девочка все эти годы активно работала на заводе, помогая фронту. Она выслала свою фотокарточку, и мы с мамой с трудом узнали в светловолосой худенькой девушке нашу маленькую угловатую Марийку. Теперь она училась в старших классах, занималась общественной работой и, судя по тону письма, возвращаться домой не собиралась. Судя по всему, в ее жизни появились какие-то новые интересы, о них она, конечно, не упомянула, но по тону письма стало ясно: она останется там, в своем новом доме.
Весна вступала в свои права. Апрель принес первое устойчивое тепло, высушил флагу на полях и наполнил воздух дурманящим ароматом луговых цветов. Каждый рассвет своей свободной жизни я встречала с улыбкой, хоть и понимала: война не закончена, а только отодвинула свои границы. Теперь бои шли на подступах к Берлину, а, значит, очень скоро все закончится.
Завершения войны теперь ждали все: и бывшие пленные, оставшиеся в Хёкстере до окончания боевых действий, и даже местные жители, которые хотели начать новую жизнь, пусть даже в непривычной для себя роли капитулировавшей стороны. По радио теперь уже не было сводок с фронтов, торжественных маршей и трансляций парадов с берлинских площадей. Больше мы не слышали хлесткий и надрывно-резкий голос фюрера, истошные крики толпы: в радиоэфире стояла предрекающая поражение немецкий войск тишина. Устраивать торжественную псевдопатриотическую буффонаду было просто некому, да в нее уже и не верил никто.
В последнюю неделю апреля, когда солнце по-настоящему вступило в свои права, прогрело даже ночной воздух, а днем нещадно покрывало руки и лицо крестьянским шоколадным загаром, я решила, что оставаться в Хёкстере больше нет смысла. До окончания войны оставалось – самое большее несколько недель, поэтому пришло время выполнить обещание, данное Виктору. Пора ехать в Берлин.
Я сообщила о своих планах маме, и она согласилась с ними почти без возражений, чем вызвала мое несказанное удивление. Мама – и не спорит? Значит, уверена в том, что я поступаю правильно. А вот мои бывшие хозяева испытали беспокойство. Вольфганг и Мария сожалели, что нам предстоит расстаться, хоть и понимали: очень скоро это все равно бы произошло. Больше всего их волновала стрельба в столице, и они предлагали дождаться официальной капитуляции Германии. Но меня было не удержать, и им ничего не оставалось, как согласиться с моим решением.