С каждым днем мы все ближе подъезжали к Берлину, и мне стало понятно, почему Штефана так удивил конечный пункт нашего путешествия. С каждым километром огромных округлых ям от бомб становилось все больше, из-за них довольно ровные поля Германии напоминали холмистую местность, с воронками и буераками. Сухая земля местами была, словно расцарапана длинными неровными линиями опустевших окопов. Как будто огромное когтистое животное запустило в почву свои гигантские острые лапы. Все больше нам попадались разрушенные поселки, разбитые от авианалетов дома и сколоченные наспех блиндажи. Чувствовалось: бои здесь шли совсем недавно, сохранились пепельные следы пороха на покатых склонах вырытых ям и красноватые подтеки, которые впитывала коричнево-рыжая земля.
Сухая дорога бережно хранила следы тысяч прошедших здесь ног: пехоты, артиллерии, вдавленные в засохшую глину рельефы от гусеничных колес танков, ровные длинные полосы от провезенного на обозах тяжелого вооружения. Все эти люди, техника теперь устремились туда, в Берлин, захватывая в кольцо последний оплот фашизма. На разбитых бомбами полях все чаще стали попадаться сгоревшие танки, много сломанных артиллерийский орудий, непонятной формы остовов от прогоревшего металла, которые даже не позволяли определить, что это – орудие или транспорт.
Чем ближе мы подъезжали к Берлину, тем больше нам стали встречаться изможденные люди с грязными лицами и одеждами, с потухшими взглядами, которые несли на руках уставших белокурых ребятишек. За их спинами висели тюки и узлы со скудным имуществом, обувь была покрыта пепельно-рыжей пылью. Сначала нам встречались только небольшие группы женщин, детей и пожилых немцев, но затем мы увидели целый поток из тысяч беженцев. Они шли вдоль дороги, пропуская военную технику и обозы, в каком-то дурманящем оцепенении, не обращая внимание ни на что и фокусируя опустошенные взгляды только на бесконечном пути. Куда они шли? Где искали приют? Кто готов был принять мирных жителей немирной Германии?
Всю последнюю часть дороги мы с мамой ехали молча: нас придавила картина опустошенной и разрушенной страны, неимоверного человеческого бедствия, которое, как зеркало, напомнило наш разрушенный и оставленный навсегда дом.
Мне вспомнился портрет человека с безумными глазами, маленькими квадратными усиками и прилизанной гладкой челкой, изображение которого было повешено на самом почетном месте в приемной концлагеря. Я так хотела, чтобы он увидел результаты своего нечеловеческого труда и преступных приказов. Из-за политических амбиций этого фанатика и его приспешников погибли миллионы людей, страдали целые народы, разрушены страны и города. Когда он донельзя закрутил пружину человеческой боли, ужаса и страдания, давил, давил, давил… эта пружина, дойдя до предела, наконец, распрямилась и с еще большим давлением и неимоверной силой, чем изначально была, подчиняясь какому-то естественному физическому закону, выдавила врага на его территорию, сметая все на своем пути. Стремясь подавлять и поглощать, не заботясь о последствиях, думая только о том, как бы удовлетворить свои ненасытные животные аппетиты, этот человек – хотя нет, не человек – это существо, наконец, встретило достойное сопротивление.
В итоге он привел войну на свою землю, и теперь затравленное выражение, паника и ужас, которые были во взглядах детей Донбасса и ребятишек из других оккупированных территорий, появились и на лицах белокурых немецких детей. Только в отличие от его приспешников, советские и союзные войска не уничтожали мирное население фашисткой Германии, они не выжигали и не опустошали города и поселки, не запирали людей в амбары и не поджигали их, не расстреливали женщин и детей, не забирали их в плен и не заставляли работать на своих граждан, возомнивших себя хозяевами жизни. Они воевали только с ненасытной машиной нацистской Германии, уничтожая военный потенциал и тех, кто встал на защиту фашистского нечеловеческого уклада и такого же образа мысли.
Через несколько дней мы с мамой достигли Потсдама, попрощались с добряком Штефаном и отправились пешком в Берлин. В столицу мы прибыли в самом начале мая. Окраины города неплохо сохранились, и нам удалось снять комнату у фрау Штельмахер – пожилой одинокой женщины. Кроме военных, других приезжих в городе не было, поэтому мы договорились арендовать жилье за символическую плату из тех денег, что дали Вольфганг и Мария. Хозяйка квартиры, не меньше старика Штефана, удивилась нашему приезду: в столице было много советских и союзных войск, кое-где все еще шла перестрелка, и Берлин многие, наоборот, старались покинуть.