На следующее утро я отправилась к центру города. С каждым новым шагом, с каждой улицей, приближающей меня к сердцу столицы, картина разрушений становилась все более масштабной: здания были изрешечены тысячами пуль, на разбитых дорожках валялись огромные куски отвалившегося от стен бетона, пустые глазницы окон без единого стекла были покрыты сажей от недавно лизавших их очагов пламени. Самый яркий и теплый весенний сезон, полный ярких запахов и красок – май, здесь совсем не ощущался. Все было серым и как будто мутным, от осевшей на всех поверхностях цементной пыли. Все дороги, площади, когда-то людные проспекты были забросаны кусками бетона, валунами от развалившихся зданий, железными остовами сгоревшей и обстрелянной тысячами пуль военной техники, как немецкой, так и союзных войск. Здесь было настоящее пожарище войны: фашисты остервенело защищали свой последний оплот, и все улицы и окружающие здания стали не просто безмолвными свидетелями этой убийственной схватки – они были ее непосредственными участниками.
Чем ближе я подходила к центру, тем труднее становилось идти: приходилось переступать через куски бетонных перекрытий, разбитого и прогоревшего металла, спрыгивать и преодолевать огромные воронки от бомб. В глубине городских кварталов была слышна перестрелка: в разрушенных, испещренных пулями зданиях все еще находились фашисты. Они прятались за углами домов, в подвалах, устраивали засады, стреляли из разбитых окон зданий. Ответом им служила непрекращающаяся стрельба с захваченных нашими позиций.
На моем пути мне все чаще попадались люди в военной форме советских войск – в пилотках, касках, с запыленными и прорезанными глубокими морщинами обветренными лицами, солдаты и офицеры из других стран. Они мирно беседовали о чем-то с нашими ребятами, шутили, смеялись, обильно жестикулировали, и я поняла, что совместные бои и ожесточенные схватки с врагом стерли между ними все языковые преграды. Люди говорили на русском, украинском, белорусском, грузинском, татарском, английском, французском языках, но они понимали друг друга, и перевод не требовался. Это были слова поддержки, настоящей полковой дружбы и радости от приближающейся Победы, а, значит, они были понятны всем.
Я вышла на большую квадратную площадь, где базировались, наверное, тысячи солдат и офицеров из разных стран всех возможных родов войск. Здесь же стояло несколько танков, артиллерийских орудий и десятки грузовых автомобилей с вместительными кузовами. Военные переговаривались, готовили оружие к возможным боям, ремонтировали пострадавшую после сражений технику, варили полковую кашу. Гомон тысяч одновременно говоривших голосов напоминал разворошенный осиный рой, потревоженный неаккуратной нацистской рукой.
Я вгляделась в лица солдат и офицеров на площади: загорелые, обветренные, сосредоточенные. Эти люди прошли сотни километров дорог, везли тяжелые орудия, застревали в грязи и в снегу, промокали до нитки в реках, озерах и под проливными дождями, но не сдались, продолжая путь и выгоняя фашистскою нечисть из своих земель. Они жили в самых разных уголках страны, но сошлись здесь, в Берлине: их заставил это сделать враг, вероломно ворвавшийся в дом, выгнавший их на бесконечные дороги войны. Он вынудил этих людей надолго забыть свой мирный уклад и освоить новые военные профессии.
Главное здание столицы представляло собой удручающее зрелище. На величественном сооружении с массивной куполообразной округлой крышей и высокими серыми колоннами в греческом стиле, которое еще недавно было местом, откуда раздавались поручения о новых захватах территорий, убийстве и порабощении целых наций, не осталось ни сантиметра не испещренного пулями бетона. Такое ощущение, будто это здание воочию продемонстрировало, что думает и как относится весь остальной мир к нечеловеческим идеям амбициозного истеричного маразматика, единолично устроившего передел карты Европы.
Свои фашистские идеалы ставка фюрера защищала до последнего. От некогда округлой крыши осталось несколько торчащий вверх зазубрин, когда-то красивые колоннообразные выступы по бокам разбитой кровли были снесены крупными снарядами и представляли собой неправильной формы угловатый остов. Общую серую картину разбитой площади и зеленого моря пыльных гимнастерок внизу этого величественного сооружения дополняло красное знамя, водруженное над разбитым Рейхстагом.