С каждым его шагом в мою сторону Виктор, как будто становился выше. Надеюсь, он не упадет перед старшим по званию? Уж очень непрочно стоит на своих тонких носочках. Коренастый военный тем временем подошел ко мне вплотную, наклонил голову и, сверкнув возмущенным взглядом, произнес громогласным поставленным голосом:
– Почему вы одеты не по-уставному?
От его неожиданного окрика я вздрогнула, мимоходом оценила свой внешний вид и нашла критику заслуженной. Ну, конечно, мое выделяющееся на фоне темно-зеленых гимнастерок белое платье: он не мог его не заметить. Зачем я его только надела? Эх, придется объясняться.
– Потому что я не военная, а пленная, – гордым и уверенным тоном отозвалась я. – Недавно город, где я работала, освободили союзники. И теперь я приехала сюда, к своим друзьям. Мы с ними познакомились в концлагере, где я работала телефонисткой и переводчицей.
Военачальник внимательно на меня посмотрел: взгляд его цепких глаз задержался на моей щуплой фигурке, маленьком росте и поседевших волосах, и как будто потеплел: он опустил глаза, словно сам себе ответил на какие-то невысказанные мысли.
– Вы пленная. Теперь понятно, – проговорил он уже менее громогласно. Вдруг что-то в моем ответе его заинтересовало.
– Так вы говорите: были переводчиком с немецкого? – спросил он обрадованно.
– Да, я несколько лет переводила в концлагере для фашистов и неплохо знаю язык, – скромно парировала я.
– Это как нельзя кстати, – обрадовался военачальник. – У нас сейчас запланирован допрос немецкого офицера, а в ближайшем окружении нет никого, кто бы хорошо знал язык. Не согласитесь ли помочь нам?
– Конечно, с удовольствием, – ответила я, заметив разительную перемену в тоне нашего разговора. Из напряженного он стал деловитым и теплым.
– Отлично, а как вас зовут? – задал вопрос военачальник.
– Матильда, но близкие зовут Мотей, – ответила я уже с улыбкой. – А вас?
При этих словах стоявший рядом Виктор что-то неразборчиво промычал, будто кто-то больно наступил ему на ногу. К счастью, мой собеседник не был огорчен моим невежеством и с удовольствием представился:
– Очень приятно, Матильда. А я – Георгий Константинович Жуков.
Я остолбенела. Жуков? Сам Жуков? Не может быть… Имя этого человека было хорошо известно по обе стороны линии фронта. О нем знали даже в нашем провинциальном немецком городке. Только если в советских войсках о его подвигах говорили с трепетом, то в плену, где я работала, фашисты высказывались о нем, скорее, с неприкрытым ужасом и раздражением.
Георгий Константинович указал рукой направление, куда нам следовало идти. Мне захотелось теперь так же, как и Виктору, встать на носки, но случай был безвозвратно упущен. Уходя, я оглянулась на стоявших по стойке «смирно» полковых товарищей. Они провожали нас растерянными взглядами, а Виктор смотрел на меня так, словно изначально ожидал чего-то в этом роде.
Мы с Георгием Константиновичем вошли в довольно тесный кабинет: за печатной машинкой в нем сидела и ждала поручений молодая женщина с закрученными в высокую прическу каштановыми волосами, а за столом – сухопарый, когда-то темноволосый, а теперь седеющий мужчина с серыми водянистыми глазами и в офицерской форме вермахта. Справа и слева от него стояли два рослых советских солдата, пресекая фашисту любые, даже мысленные попытки к бегству.
Я довольно долго проработала в концлагере и смогла хорошо изучить внешний вид, выражение лиц и линию поведения фашистов, так что теперь могу сказать наверняка: в облике этого человека многое изменилось. Прежде всего, взгляд. Больше в нем не было самодовольного бахвальства, только таящиеся где-то в глубине души страх и неуверенность. Вся его поза – сгорбленная спина и безвольно опущенные руки – воочию демонстрировали: у этого человека, будто выбили какую-то основу, стержень его когда-то уверенной в себе личности, оставив бесформенное и угловатое тело. Теперь он был в той же роли, в какой были мы с мамой, Варей, Виктором и другими ребятами все эти долгие три с лишним года, – он был пленный.
Георгий Константинович показал место за столом, где мне предстояло сидеть все время допроса. Я прошла в своем выделяющемся белом платье мимо женщины за печатной машинкой, и она бросила на меня обескураженный и несколько осуждающий взгляд.