Пришедшие с полей сражений фронтовики в нашем поселке сразу становились центром всеобщего внимания. К ним в гости приходили соседи, прибегали дети и расспрашивали об их «дорогах войны». Каждое слово ловили как высшую ценность. Мы узнавали много нового о полях сражений, наступательных операциях, судьбе их боевых товарищей, и постепенно в голове складывалась цельная картина единой судьбы нашего народа.
Варя присылала письма часто. С огромной болью мы с мамой узнали о том, что из моего класса остались в живых только двое: Варя и я. Парней убили на фронте, девчонки погибли в оккупации и в плену. Последним стал Ваня Никитенко. Он, как и мы с Виктором, встретил Победу в немецкой столице, написал письмо домой о том, что фашисты, наконец, капитулировали, а 10 мая 1945 года его убил снайпер, засевший в одном из берлинских кварталов. Читая письмо от Вари, я вспомнила лица своих одноклассников, наш выпускной и тот прощальный костер, когда они, полные надежд, в отблесках оранжевого пламени делились своими планами и мечтами, которым так и не суждено было сбыться.
Раз в месяц письма из Берлина присылал Виктор. Мы садились вечерами с нашими мамами за большой круглый стол и читали вести из германской столицы. Виктор писал, что очень скучает и считает дни до возвращения домой. Ему доверили охранять Бранденбургские ворота, расположенные в самом центре Берлина. Я смутно помнила это величественное сооружение: как и все остальные здания и памятники столицы, в мае 1945-го оно выглядело обстрелянным тысячами пуль и мало похожим на что-то выдающееся.
– Для чого він охороняє цей пам'ятник? Він величезний і бетонний, адже не втече[1], – резонно заметила мама, а мы с Ириной Федоровной дружно рассмеялись ее очередной шутке.
Мама, кстати, к новому дому привыкла быстро. Она помогала по хозяйству Ирине Федоровне, на ее плечи легло приготовление сытных украинских блюд, а борщи стали настоящей достопримечательностью в новой семье. Маме купили новую швейную машинку, и вечерами она часто шила мне и сестрам Виктора платья из цветастой шелковой ткани. В углу своей новой комнаты она поместила иконы, привезенные из нашего дома на Донбассе, а на стене над ковром – большой портрет, на котором была изображена она и отец. Портрет, который она вытащила из разрушенного дома и сохранила в плену.
Я тоже все больше осваивалась на новом месте. Каждое утро просыпалась и начинала его с улыбки. Теперь мне было совершенно не важно: светило ли солнце, было ли пасмурно, лил ли проливной дождь, дул ли пронизывающий ветер. Судьбой мне подарена возможность встретить новый день, и в память о тех, кто не дождался этого счастливого мирного мгновения, я должна прожить его за себя и за них. Поэтому – никакой грусти. Постепенно ко мне возвращалась уверенность, что приходу моих «завтра» уже ничто не в состоянии помешать.
…В жаркое августовское утро я шла по поселку, проработав несколько часов в поле на солнцепеке. Устала ужасно, и единственное, о чем я мечтала сейчас, – о холодном квасе из погреба и тарелке наваристого маминого борща. Мои приземленные мысли прервал тихий писк, раздававшийся из-под крыльца сельского дома культуры. Я пошла на звук и заметила под лестницей маленького рыжего котенка с белыми лапками и грудкой – грязного и наверняка голодного. Я подошла к нему, аккуратно взяла на руки и прижала к груди. Как и Марийка много лет назад, я не могла оставить погибать бездомное животное. Я отнесла его в дом, достала из погреба молоко, налила в глубокое блюдце и поставила его к себе на колени, а котенка посадила рядом.
Рыжий пушистик унюхал жирное и вкусное молоко и, громко замурлыкав, начал жадно его лакать. Я гладила котенка по маленькой мохнатой головке, мягко трепала за остренькие треугольные ушки и вспомнила ту ночь, когда наш рыжий Мурзик спас нас с мамой от ночного воздушного налета.
Картины войны поднимались в моей голове одна за другой: мне вспомнился наш прощальный костер в последний мирный выпускной вечер, разрушенный дом, приход в поселок фашистов, гибель моих одноклассниц. Как наяву, я видела свое длинное путешествие в товарном вагоне, сотни безвольных пленных рядом со мной и годы работы в Германии. Перед глазами вставал суровый концлагерь, сотни ребят, которые во что-то верили, думали, жили, жуткие картины опустевших бараков, серое небо и летящий куда-то вдаль журавлиный клин. И слезы, которые не могли пробиться сквозь пересушенное ужасом сознание, наконец, нашли путь к пересохшим глазам. Ключом к этому стал маленький рыжий котенок, сидящий на моих коленях и так похожий на Мурзика.