Слезы начали капать на его мохнатую голову, от сырости его ушки недовольно вздрагивали, а поток из моих глаз все лился и лился, превращаясь в настоящее рыдание. На всхлипы в кухню вбежала Ирина Федоровна, она подошла ко мне, обняла за плечи и, поглаживая по спине, тихо сказала:
– Все уже закончилось. Все позади. Успокойся, Мотя.
Она обнимала меня, а я никак не могла остановиться. Впервые за четыре года меня душили невыплаканные слезы.
– Как кота назовем? – чуть погодя, спросила Ирина Федоровна.
На ее вопрос ответила мама, вошедшая в кухню с полным тазом только что постиранного белья.
– Це Мурзик, – спокойно сказала она. – Але якщо він гадитиме мені під калоші, отримає по вухах.[2]
Несмотря на слезы, мы с Ириной Федоровной рассмеялись.
…Конец августа в Зауралье – почти осень. Не привычно сознавать, что лето здесь гораздо короче, чем у нас, на Донбассе, тем ценнее для меня был каждый теплый день. Я возвращалась домой с поля и, зайдя в кухню, увидела у Ирины Федоровны необычного гостя. Это был невысокий человек средних лет с каштановыми седеющими волосами и очень кроткими карими глазами. Он сидел за нашим большим круглым столом и, о чем-то разговаривая с моей свекровью, держал круглое блюдце с горячим чаем в попытке его остудить. Война закончилась больше трех месяцев назад, а он все еще ходил в гимнастерке, наверное, отвык от мирной одежды за долгих четыре года.
– Мотя, как хорошо, что ты пришла, – обрадовалась Ирина Федоровна. – Хочу тебя познакомить с директором нашей школы – Вячеславом Григорьевичем Ильиным. Он не просто к нам в гости пришел, у него к тебе есть интересное предложение. Говорить не буду, пусть сам расскажет.
– Предложение? Ко мне? – удивилась я.
– Матильда Павловна, – уверенным голосом начал разговор Вячеслав Григорьевич. – Недавно мне Ирина Федоровна рассказала вашу историю, и я до сих пор пребываю под впечатлением. Какой удивительный человек приехал к нам в поселок!
– Вячеслав Григорьевич, зовите меня Мотей, ну, какая Матильда Павловна? – смутилась я.
– Нет, Матильда Павловна, учителей положено звать по имени-отчеству, – убежденно отчеканил директор школы.
– Учителей? – не поняла я.
– В этом и есть мое предложение к вам, – с улыбкой произнес Вячеслав Григорьевич. – Мне Ирина Федоровна рассказала, что вы прекрасно говорите по-немецки, а у нас после войны просто беда с предметниками. Немало наших педагогов не вернулось с фронта, а ребятишек учить надо. Вот я и подумал: не захотите ли вы преподавать в нашей школе немецкий язык?
– Стать учителем немецкого языка? Я? – пришлось переспросить. – Но ведь я никакой не педагог. И, насколько знаю, чтобы стать учителем, надо окончить педагогический институт. Война началась, когда я только окончила школу, и даже выучиться не успела.
– Матильда Павловна, – миролюбиво заметил Вячеслав Григорьевич. – Я не преувеличу, если скажу: война повлияла на судьбу каждого. Кто-то не успел выучиться в школе, кто-то в институте. Она прервала наш мирный уклад, заставила выживать на фронте или, как вы, в плену. Но все изменилось, и теперь у вас будет возможность выучиться.
– Мотя, соглашайся, – радостно воскликнула Ирина Федоровна.
– У меня и на вашего супруга, Виктора Ивановича, большие планы. Он, насколько я знаю, учился на педагогическом факультете, но тоже не окончил. И, как только приедет, я приглашу его преподавать у нас математику. Потом вас вместе мы отправим в институт. Учиться будете заочно, экзамены сдавать на школьных каникулах, а преподавать можете уже с начала учебного года. Ваших знаний точно хватит, чтобы выучить ребятишек.
– Вячеслав Григорьевич, мне, право, как-то боязно, – честно призналась я. – Я ведь никогда не преподавала.
– Матильда Павловна, дети у нас очень хорошие. Они вас полюбят. У кого-то отцы не вернулись с фронта, им очень нужно воспитание, и дать его поможет школа. Да, и мы вам подсобим, если что. Вы были переводчиком в концлагере, участвовали в допросе немецкого офицера, значит, и со школьной программой справитесь без труда, – убеждал Вячеслав Григорьевич.