Ночи стали белыми, бессонными для них обоих. Николай уходил позже всех, когда уже светало.
Угощать своих гостей у Матильды не было никакой возможности: она была стеснена проживанием с родителями и часто ловила себя на мысли, что испытывает перед ними смущение и легкую вину за эти сборища. Не шуметь не получалось, гости приносили с собой шампанское, Великие Князья затягивали трогательные грузинские песни, выученные ими во время жизни на Кавказе. Играли в карты, раскладывали пасьянсы.
Когда на этих вечерах пристуствовали Волков с Татьяной и продолжающий ухаживать за Юлей Зедделер, половина квартиры сестер буквально трещала по швам.
Дни для Матильды пролетали быстро, незаметно, будто бы в тени. Нет, она вовсе не перестала их замечать: напротив, каждая деталь была видна ей теперь с особой ясностью и четкостью, каждый поступок – поступком необычайной важности, каждое событие – праздником. Так она и думала об этих дневных часах, полных радостного ожидания ночных посиделок – праздник ожидания праздника.
Она хронически не высыпалась. Получалось, что на сон неизменно оставалась всего пара часов, которые зачастую проходили у нее без сна: она лежала навзничь слушая, как дворники метут набережную, как поют утренние птицы, как беззвучно спит на соседней кровати Юля и улыбалась своим мыслям.
Она стала вкладывать в репетиции вдвое больше усилий: она не должна была быть хороша, но должна была быть лучшей. Первая русская балерина, которая сможет исполнять тридцать два фуэте. Первая и единственная в России. Государь ведь сказал ей: «Будь украшением и славой нашего балета!» Ее, Матильду, полюбил Государев сын. Вот не могло так быть! Но было!
Чем больше она узнавала Николая, тем больше находила в нем благих и занятных достоинств, их вкусы и интересы в конце концов стали совпадать: они учились друг у друга так же, как учились ради друг друга – такое стремление является безусловным преимуществом взаимной юной любви.
Николай много читал и обладал при этом уникальной памятью: увлекшись пересказом книги, он часто цитировал ей целые отрывки. Он много путешествовал и, несмотря на свой возраст, успел уже многое испробовать и повидать.
Он понимал и признавал безусловные достоинства логики и силы человеческого разума, удивительным образом совмещая их с иррациональным, мистическим мышлением. Он был суеверен и романтичен, впечатлителен и милосерден. Любой выбор давался ему нелегко, ему приходилось прилагать для этого усилия, при желании его возможно было убедить принять иную точку зрения. Матильда списывала на особенно острое чувство уважения и такта по отношению к чужому мнению.
Оставшись вдвоем, они могли спорить часами, и спор этот заканчивался взрывами веселого смеха, сходил на нет сам по себе, потому что ни один из собеседников не ставил перед собой цели победить.
Он столько раз просил Матильду обращаться к нему на «ты» и называть его так, как звали его домашние – Ники! Но Матильда до сих пор часто путалась, переходя с «ты» на «вы» и наоборот, что приводило к очередным взрывам веселья.
Однажды Николай вздумал исполнить партию Матильды из посделнего балета: повязал на голову платок, вооружился корзинкой из прихожей и попытался под бурные аплодисменты подвыпивших гостей изобразить одновременно и Красную Шапочку, и Волка. Смеясь, Матильда поспешила к нему на выручку – все-таки танцевать одновременно две роли задача почти неразрешимая, и уж точно не из легких.
– Балет – это ох как трудно! У меня бы не получилось! – дурачился он.
Помимо писем, были еще фотографии: Николай в костюме Онегина, Николай во время поездки в Японию. Вместе с письмами он пытался слать и привозить ей подарки, маленькие драгоценные знаки внимания. То злополучное колье времен неудавшегося свидания в царской палатке больше не появлялось, но зато появилась золотая брошь в виде птицы, бриллиантовый гарнитур, золотой браслет с сапфиром. Матильда решительно отказывалась от них.
– Не хочу, чтобы мне была от вас хоть какая-то… да любая выгода! Просто любите меня, Ники, этого достаточно! – путаясь и снова переходя на «вы» пыталась пояснить она, видя его искреннее огорчение.
– О, Маля, ты… – вздохнул Николай, – это совсем, совершенно другое. Я бы так хотел, чтобы это осталось у тебя. Прими хотя бы браслет.
Поколебавшись, Матильда взяла браслет. На нем она выгравировала две памятные для них даты: день первой их встречи еще в балетном училище, и день первого визита Николая Николая в дом Кшесинских.
Он показывал ей свои дневники, так они нашли запись о той самой первой встрече: «Ужинали с воспитанницами. Было очень хорошо». В дневниках они нашли и другие упоминания о Матильде, записи Николая о посещении балетов красносельского сезона, о «маленькой Кшесинской-младшей», смотрящей на него из окна.