– Да, – Матильда улыбнулась сквозь слезы, – да, прекрасно помню. Это было зимою, в Большом театре давали «Конька-Горбунка», там играла Муравьева, а поставил балет Сен-Леон. И это была одна из лучших ролей твоего репертуара, папа… ты играл Хана. Мы прибыли на дневное представление, и ты оставил меня в закулисной ложе, в третьем ярусе, и поспешил в уборную, накладывать грим. А я сидела и ждала начала представления. И из этой ложи мне замечательно было видно, как сменяются декорации во время антракта. Я думала, что попала в сказку, что это и есть волшебство: на сцене светило солнце и был день, а потом – ночь, луна и буря, гром и молния! Мне было так жаль, когда спектакль был окончен. И тогда я подумала: а что если спрятаться в ложе, подождать каких-то пару часов до вечернего спектакля, и я снова увижу это чудо… И я спряталась за креслом…
– А я-то, а я-то хорош… – они любили с большим удовольствием вспоминать тот памятный случай, – разгримировался, переоделся, а сам целиком и полностью еще на сцене, не понимаю, на каком свете нахожусь. Еду домой, совершенно спектаклем счастливый и довольный, и тут на меня с порога кидается мама: «Где Маля, Маля? Где ты, чудовище, нашу дочь забыл!?»
– И ты маме: «Боже, я позабыл ее в театре!»
– А ты, услышав издали мои шаги, залезла целиком под кресло. И говоришь мне как ни в чем ни бывало: «Папочка, до вечернего спектакля каких-то пара часов, давай останемся, это же так важно?»
– И, ой, что нам обоим потом мама устроила…
– Видишь, тебе было восемь, и мы тогда уже так друг друга понимали.
Отец разрешил ей съехать и начать самостоятельную жизнь, с одним только условием: поселиться вместе с Юлей.
Так большое гнездо Кшесинских окончательно опустело: Юзя в ту пору тоже уже жил отдельно, также занимаясь балетом.
После недолгих поисков выбор Матильды остановился на маленьком, аккуратном особняке на Английском проспекте: дом был построен Великим Князем Константином Николаевичем для артистки балета, с которой он в этом особняке и сожительствовал. Принадлежал дом номер восемнадцать Римскому-Корсакову и представлял собою миниатюрный замок в два этажа с садом, надежно укрытым от посторонних глаз высоким каменным забором. Сад был большой – он доходил до самых стен еще одного сада, принадлежавшего еще одному Великому Князю, Алексею Алексанровичу.
Были в саду дома номер восемнадцать также и хозяйственные постройки, и конюшня, и маленький сарай.
Говорили, что Великий Князь Константин Николаевич очень боялся покушений, потому и возвел такой глухой и прочный забор вокруг своего маленького замка, а все окна первого этажа оборудовал массивными железными ставнями. И даже якобы где-то в кабинетах имелся искусно сконструированный встроенный в стену специальный несгораемый шкаф-тайник для драгоценностей и особо ценных бумаг.
Матильда решила оставить внутреннее убранство дома без изменений. Единственное, что привнесли с собою сестры в этот удивительный особняк – керосиновые лампы всех видов, форм и размеров в таком количестве, что надежно укрытый глухим забором, дом сиял в раннем промозглом сумраке петербургских осенних ночей подобно маяку в черноте моря.
Впервые лежа в своей новой спальне – и впервые ночуя в одиночестве – Матильда подумала: «Я дома».
Глава 12. Я жду тебя дома
«Я жду тебя дома» – этими строками гордо завершила Матильда свое письмо. Дом был готов к приезду Николая: возрожденный с появлением новых хозяек, он так и сиял, говоря о независимости, самостоятельности и осознанности решений тех людей, которые теперь в нем проживали.
Матильда не верила своему счастью: новый сезон, новая жизнь. Собственный дом, где свободно – в любое время – может теперь бывать Николай, новые – наконец-то ведущие – роли. Теперь посиделки с добрыми друзьями, проверенными временем, и новыми: всеми теми, кого еще только предстоит встретить на своем пути, могут проходить сколь угодно долго и как заблагорассудится шумно, без опаски стеснить и поставить в неудобное положение родителей.
Матильда официально назначила ужин в честь новоселья, но все же надеялась прежде повидать Николая. Жизнь его тоже не стояла на месте, чем старше он становился, тем большей становилась возложенная на него ответственность, а вместе с нею и дела, и события, и поступки. И все же оба они страстно желали видеться как можно чаще и условились, что вечерами Николай будет стараться освободиться как можно раньше и сразу, не ужиная, отправляться к ней, в свой второй дом, как шутливо обозвал он особняк под номером восемнадцать в одном из своих писем.