Они и сами смогут отлично отужинать.
На этом месте Матильда спохватилась – дом-то был, но ведь не было у нее еще своей кухарки!
Неужели придется кормить Николая едою из ближайшего ресторана? Что он себе вообразит? Что артистка балета столь легкомысленна, что не в состоянии позаботиться даже о таких простых вещах? Хороша же наследница польского престола, ничего не скажешь…
Несмотря на то, что Матильда сто раз уже давала себе слово быть женщиной самостоятельной и загадочной, в меру зоркой и в меру недоступной, кончилось все тем, что она чистосердечно поведала обо всех этих кухонных переживаниях Николаю при встрече. Он хохотал от всей души и уверял ее, что никакая загадочность не сравнится с искренностью его маленькой пани.
Имея, наконец, возможность без стеснения проводить время наедине друг с другом, оставив образ взрослых, серьезных людей по ту сторону каменного забора на Английском проспекте, они могли теперь вволю подурачиться. Так поиски загадочного мифического несгораемого шкафа Великого Князя растянулись однажды на добрую половину осенней ночи.
Было странно чувствовать себя хозяйкой дома, она привыкла к этому не сразу. Сначала Матильде казалось, что родители вот-вот приедут, будто бы они все еще живут все вместе. Непривычно: хочешь, пой во весь голос, хочешь – ложись спать на рассвете. Хочешь – переверни все вверх дном да так и оставь, никто не будет ругаться.
Были и другие дурачества.
– А вот, скажем, ваша новая постановка «Калькабрино» – чем не история о нас? – рассуждал как-то Николай, рястянувшись на кровати в спальне Матильды. – Нет, ну правда, это совершенно подтверждает мою теорию о том, что решительно все балеты рассказывают нашу с тобой историю любви. Взять хотя бы «Спящую красавицу». – И как только Чайковский узнал о нашем с тобой секрете, кто ему рассказал?
– Этим ноябрем у нас будет пятидесятое представление «Спящей красавицы», этот факт твоей теории совсем не противоречит?
– Не противоречит… но должен признать, вызывает определенные вопросы. Я бы даже сказал, затруднения!
Она фыркнула, положив голову Николаю на грудь и отвернувшись. Он же продолжал разглагольствовать:
– Шекспир, и Моцарт, и Вивальди – как все они умудрились так точно передать мою к тебе любовь? Неужели переживали подобное чувство?
Матильда повернулась к Николаю и привстала на локтях, чтобы сподручнее было заглянуть ему в лицо.
– Знаешь, Ники, мне иногда даже становится больно, так я тебя люблю, – сказала она серьезно. – Не смейся, я говорю правду. Прямо физически больно, понимаешь? Сердце мое не умещает столько любви, оно иногда так стучит, как будто разорвется.
– Как же ты это выносишь, бедная моя пани! – улыбнулся Николай.
– Ложусь на кровать и пережидаю осторожно. Одна беда – если я стану любить тебя хоть на каплю больше, случится тогда все-таки перевес, и, боюсь, с кровати я более не встану…
– А нам и не надо никуда вставать, Маля, иди сюда, Маля…
– Иду… Но все-таки, ты знаешь, я вот еще о чем подумала…
Николай зажал ей рот своей большой широкой ладонью. Недоговорившая Матильда подняла брови в притворном возмущении, но ее глаза смотрели с хитрым лукавством. Николай прижался губами к все еще закрывающей рот Матильды руке, и она закрыла глаза.
Зная более-менее обычное время прибытия в дом номер восемнадцать Николая, Матильда загодя устраивалась у открытого несмотря на холодную осень окна, ожидая услышать размеренный цокот копыт по мостовой Английского проспекта. Ей казалось, она так внимательно и так много вслушивалась в шаг коня Николая, что могла бы узнать этот звук из тысячи других.
Когда мерный стук копыт о каменную мостовую резко умолкал, она знала – Николай остановился у ее – у их – подъезда. И тогда она всякий раз была не в силах скрыть радостной улыбки – той самой, которая освещает лицо человека, когда его никто не видит и когда человек этот точно совершенно счастлив, и молод, и – непременно взаимно – влюблен.
В день торжественного ужина в честь официального новоселья Матильде и Юле преподнесли множество подарков, в том числе и от Николая – он вручил сестрам набор, состоящий из восьми золотых водочных чарок, щедро и искусно инкрустированных драгоценными камнями. Подарок испробовали в действии в тот же вечер, и до самого рассвета в темном саду слышны были старые грузинские песни, прекрасные и завораживающе-тягучие, лиричные и мечтательно-грустные, как осень Петербурга.