Так что, забыв на один миг не только о спектакле, но и обо всем на свете, Николай не хотел никуда ее отпускать.
Кончилось все тем, что во время вручения венка Матильды на сцене не оказалось – она опоздала, что было неоднозначно воспринято руководством и артистками и что было отмечено в целом ряде критических статей.
Матильда была безутешна, и, в конце концов, дело обернулось настоящей ссорой.
Все потому, что из лучших побуждений, желая утешить ее и подбодрить, Николай выразился примерно так: «Матильда танцует столь хорошо и безупречно, что он, Николай, не верит и вряд ли до конца когда-нибудь сможет поверить своему счастью. Что танцует она для него, Николая».
В этой фразе не было, казалось бы, ничего такого, тем более что Матильда сама неоднократно рассказывала ему о том, что она всегда ощущает в зале его присутствие, даже если у него нет возможности посетить ту или иную постановку. И о том, как со сцены она мысленно и каждым своим жестом обращалась лично к нему…
Матильда же тем не менее в ответ на его слова разразилась совершенно гневной тирадой. Николай такого не ожидал и даже растерялся перед такой агрессией и напором.
– Никогда, слышите, никогда я не танцевала для вас – сердито и запальчиво говорила Матильда, невольно переходя от нервозности ситуации на «вы», – и все, что я делаю и о чем я думаю, ни в коей мере не сводится лично к вам. Это было бы преступлением. Это превратило бы любой театр в бордель, любую книгу сделало бы заказом.
Так впервые Матильда осознала, что каким бы близким ни был тебе человек, на определенном уровне вы все равно останитесь друг для друга чужими, если не посторонними. И в этом нет ничего не то чтобы страшного, но плохого или необратимого – нет и в помине.
Эта мысль, маленькая и в своем роде простая, может стать верным шажком к следующей, еще более простой мысли. Прочным фундаментом, на которым человеку в ходе воспитания самого себя предстоит еще построить не один этаж, прежде чем он по-настоящему приблизится к понятию целостности, за которой сможет обрести и независимость, и полноценность, и определенную внутреннюю свободу.
А тогда, во время этой ссоры, размышления Матильды шли в куда более незамысловатом ключе – она просто ощутила себя старше Николая.
Он тогда воспринял ее слова всерьез и близко к сердцу, но так и не понял их смысл. После этой ссоры, несмотря на последующее за нею примирение, оба они продолжали думать каждый о своем: Николай – о том, о чем они оба старались не вспоминать – о будущем, его и Матильды. О чем думала в ту ночь Матильда по ее виду было не определить.
Петр Ильич Чайковский подошел к ней сам. Во время этой знаменательной встречи Матильда исполняла главную роль в «Спящей красавице» – роль Авроры. Как только занавес опустился, она, избегая разговоров, устремилась в уборную – настроение было скверным из-за размолвки с Николаем, кончившейся тем, что совпадение ли это было или нет – Николай вовсе не пришел на спектакль.
Когда в дверь уборной постучали, она была уверена, что это не Николай, скорее всего, он по обыкновению передал розы с кем-нибудь из гусаров. Но это был Чайковский. Матильда потеряла дар речи, и все те слова, которые она непременно желала донести до композитора, разом куда-то исчезли. Остался только молчаливый восторг. В ответ на его похвалы касательно игры Матильды ей хотелось кричать: «Я люблю вас за то, что вы делаете. Вы гений, и это я должна вас хвалить, а не наоборот!». Но это прозвучало бы ужасно глупо, а подобрать новые подходящие и нужные слова ей не виделось в такой ситуации возможным. Она лишь смогла пробормотать, что ужасно боялась, что встреча их лицом к лицу так и не состоится, и что она очень переживала из-за своего отсутствия на сцене во время поздравления с пятидесятым спектаклем «Спящей красавицы».
Петр Ильич затем произнес такое, что никак не могло уложиться в сознании Матильды: он выразил желание и готовность написать для нее балет.