К счастью, Юля сама обратилась к Матильде с просьбой ночевать вдвоем в одной комнате, ссылаясь на непривычные простор и тишину слишком большого для них двоих дома. Следующую ночь они провели вдвоем. На этот раз Матильде явственно казалось, что кто-то ходит у них под окном. Она молчала, боясь напугать сестру, хотя точно чувствовала, что Юля не спит. В конце концов Юля первая подала голос, шепотом поинтересовавшись, не слышит ли Матильда тихого шороха под окнами.
– Слышу, – так же шепотом ответила Матильда.
Тихие звуки шагов и хруст веток продолжались до самого утра. Осталось неясным, продолжились ли они с рассветом – Юля и Матильда, вконец измученные ночными переживаниями, заснули.
Утром комнату заливал яркий свет солнца, погода была чудесная, и у Юли не осталось сомнений, что подозрительные шорохи были не более чем плодом их разыгравшейся фантазии. Тем не менее, видя испуг сестры, она попросила лакея перебраться в комнаты на этаже, чтобы в случае необходимости, он мог явиться на зов сестер и прийти к ним на помощь.
Матильда же пребывала в глубокой задумчивости: под окном все-таки явно кто-то был. Конечно, это была не сворачивающая курицам шеи ведьма, но ведь вполне может статься, что кто-то шпионит за ними из-за Николая, даже в такой глуши. Может быть, кто-то из тайной полиции, по приказанию Марии Федоровны. Почему бы и нет?
До начала летнего сезона в Красном Селе еще оставалось время, которое ей было решительно нечем занять, кроме как одиночными молчаливыми прогулками по лесу. Грибы она больше не собирала, просто бродила, бесцельно и задумчиво, как когда-то по городу, в ожидании возвращения Николая из неудачного кругосветного путешествия. Она скучала по родным, но не хотела показываться им на глаза в таком состоянии, и Юля в сопровождении Зедделера отправилась к родителям без нее. Боясь ночевать без сестры и не находя в себе силы в этом признаться, Матильда в одиночестве напилась на ночь коньяку и легла спать с широко распахнутой дверью. О том, что подумают о ней лакей и его жена, она старалась не думать, мало ли какие у людей в самом деле бывают причуды.
Николай прислал ей письмо в тот же день, как только возвратился из Англии. В тот же вечер он прибыл к ней верхом, но встреча была невеселой. Во второй раз он приехал к ней без предупреждения и не застал ее дома – репетиции красносельского сезона уже начались. На самих спектаклях он в то лето фактически не бывал – недолго пробыв в Красном Селе, он снова уехал вместе с Государем Александром – сначала в Курляндскую губернию, в Либаву, оттуда – в Данию, и пробыл там до самой поздней осени, вернувшись много позже начала зимних спектаклей Матильды.
Теперь, по прошествии времени, проведенного рядом с ним, Матильда ясно видела и понимала все его особенности и недостатки – он, несмотря на свое происхождение и семью, был всего лишь человеком, со своими слабостями и страхами, промахами и заблуждениями.
Она не идеализировала его больше, не видела в нем более человека намного сильнее или глубже ее самой – но оттого ей казалось, что теперь она любит его много больше. Его тело, его поступки и идеи, мысли, стремления и желания, страхи и переживания, его намерения, неверие и уверенность. Любит его настолько, насколько человек может любить другое живое существо.
Глава 15. Тучи сгущаются
Пустующая все лето квартира в доме на Английском проспекте встретила Матильду некой особенной необжитостью и запущением – стылым холодом и мраком. Матильда не могла избавиться от неприятного ощущения: будто бы фаворитка вернулась в купленный или же снятый ее патроном особняк, растерянная в ожидании визита благодетеля. Это не было правдой до конца, но неприятный привкус вдруг почувствовался настолько, что захотелось плакать.
Несмотря на то что гости не предполагались, Матильда включила весь имеющийся в доме свет, где только могла. Не в силах успокоиться и не знающая, куда себя деть, поздним вечером она переоделась и снова, снова, снова пыталась крутить тридцать два фуэте. Она увидела себя со стороны – темный осенний проспект, освещенный дом за высоким каменным забором, похожий на искусную музыкальную шкатулку с фарфоровой статуэткой – кружащейся балериной внутри. В одной из таких шкатулок она бережно хранила все – начиная от самой первой записки – письма от Николая, собранные за минувшие годы.
Она танцевала и танцевала, пока глубокой ночью не упала в изнеможении на застеленную кровать и не провалилась в тревожный, неглубокий сон, не переодевшись и так и не погасив во всем доме свет.