– А куда хочешь уехать? Тогда дачу просто снимем. Да хоть тот жуткий дом. Я возьму у Юзи ружье и буду каждую ночь охранять твой сон от лесных монстров и призраков. Возьмем Алю, прикажу ему стоять за дверями нашей спальни всю ночь напролет, скажу ему, если не будет стоять, никогда на мне не женится.
Матильда снова покачала головой и попыталась улыбнуться. Губы не слушались. Она как будто оглохла, онемела и отупела одновременно, тело ее парализовало, а разум замер, кажется, раз и навсегда. Такую длинную мысль она не сможет обличить в слова, чтобы озвучить Юле. Хотелось плакать, но заплакать она не могла – тоже.
Юля забралась на постель Матильды и вытянулась рядом, висок к виску. Они молчали. Медленно и неотвратимо шло время. Матильда с усилием повернула голову и оторвала взгляд от потолка – казалось, сестра заснула, но она продолжала смотреть на Матильду, прижимаясь щекой к жесткому ворсу покрывала.
– Если бы это была книга, она бы закончилась, – хрипло выговорила Матильда, – а она не кончается никак. Понимаешь? А все идет дальше, и идет… А у меня никогда не будет больше радости, и будет долгая-долгая жизнь, а в ней много-много горя. А потом еще горя и так долго-долго, до самого конца… Так, это… Это нечестно чтобы вот так, понимаешь?
Мысль, осенившая Матильду и повлекшая за собой этот необъяснимый паралич, была совершенно простая и оттого в своей этой незамысловатой житейской простоте совершенно дикая: это происходит не с кем-то, а лично с ней. Это ее жизнь, она будет принадлежать ей и завтра, и послезавтра, и другой какой-то жизни у Матильды никогда не будет.
Все, что казалось ей примерно понятным и относительно выносимым на словах – оказалось совершенно невыносимым в действительности.
Она понимала, что рано или поздно ей придется расстаться с Николаем. Но расстаться с ним в действительности и дальше продолжать жить – это оказалось просто выше ее умопонимания.
Это что же все разбить в самом начале жизни и жить дальше такой разбитой еще много-много лет – это как? Это было неправильно, совершенно Матильде неподконтрольно (и эта мысль так же глубоко ее шокировала) и несправедливо.
Ей казалось, что тяжелые и неповоротливые, дикие и неразрешимые в ее голове мысли и идеи причинают ей физическую боль. Тело и рассудок действовали отныне несинхронно, словно все ее естествно представляло собою совершенно расстроенный музыкальный инструмент – мысли отказывались складываться в логические цепочки, а слова – озвучиваться и произноситься, как будто она забыла, как пользоваться речью.
Ее покинуло чувство времени и места, ощущение реальности или нереальности происходящего было теперь до такой степени размыто, что Матильда никак не могла снова начать отдавать себе отчет даже в самых простых бытовых действиях: потому единственным выходом было не делать вообще ничего. Она просто лежала и ждала, когда это все закончится. А тянуться вечно оно не могло – она, по крайней мере, находила в себе силы на это надеяться – потому так примерно видимо и выглядел грешный ад: вот это вот все, без смысла, перерыва, передышки конца и края, помноженное на самое себя и растянутое вдоль самой бесконечности.
Юля нашла им дачу: она арендовала на лето второй этаж небольшого особняка в Стрельне, куда при помощи Зедделера и брата с грехом пополам доставила Матильду. Они совершенно уединились от внешнего мира и принялись ждать, когда Матильда очнется от своего оцепенения. Юзя несколько раз высказывал мысль о том, что сестру необходимо показать доктору, если нет – то хотя бы информировать родителей, потому что они имеют право знать. Юля умоляла его ничего не предпринимать, ссылаясь на то, что визит к доктору не останется незамеченным и так или иначе повредит репутации и карьере Матильды. Что касается родителей, так совершенно точно они уже были в курсе известия о помолвке Наследника и прекрасно представляли себе состояние своей младшей дочки.
Матильда почти не вставала с постели, ела через силу и просила только одного: чтобы ее оставили в покое. На улицу она не выходила, по дому передвигалась мало и редко, посещая лишь уборную и ванную. Говорить у нее не получалось совершенно, и она много думала о молчании, разбивала его на типы по разным признакам, давала ему разные имена: молчание Юли – встревоженное; молчание Власова – проклятый Власов, преследовал тепеь ее в самых страшных кошмарах – угрожающее; неодобрительное молчание зрительного зала; молчание пустых покинутых домов поздней ночью; молчание опустевшего театра в Царском Селе, молчание равнодушных перед лицом страдания высоких, вечных по сравнению с короткой человеческой жизнью, гор – равнодушное, молчание Николая – на этом моменте спотыкалась снова и снова. Молчание Николая было разным. Иногда оно казалось ей молчанием поражения.