И все же она дала себе слово изо всех сил стараться не искать глазами в зале Николая. Конечно, его бы не пришлось искать – она точно знала, какое место он займет в ложе. Но все-таки лучше туда не смотреть, кто знает, вдруг глупое тело снова откажется ей подчиняться.
О, теперь она, кажется, готова к любой роли – Мариус Иванович был ею доволен и искренне счастлив тем, что вопреки всем обстоятельствам Матильда принимает участие в этом балете. Так в античных трагедиях являлся бог из машины. Так иногда – совсем не часто и далеко не со всеми – случается справедливость. Она исполнит тридцать два фуэте, и впервые это сделает русская балерина. Не потому, что это было предопределено для нее судьбою, а скорее вопреки всему и вся. Она это сделает.
Парадный спекталь «Жемчужина» стал для Матильды гимном. То был не гимн коронации Николая, не был он и гимном ее любви к Николаю или даже просто гимном самой любви. Это был гимн жизни – самому понятию жизнь, тому, какой жизнь чувствовала и понимала Матильда. В эту жизнь входило все: плохое и хорошее, справедливое и нечестное, свершившееся и только задуманное, такое, чему произойти было не суждено.
Жизнь и гимн ее величию, и непознанности, и необъятности, ее ужасу и ее красоте. Гимн тому, что никогда – ни при каких условиях – человеку не суждено понять эту жизнь в полном объеме. Гинм тому, что как бы человек ни сражался с этой жизнью, как бы ни силился ее нарушить, перебороть или же, наоборот, раствориться в ней, слиться с нею и ею стать – человек никогда не сможет увидеть ее всецело. Человеку всегда будет доступна только ее малая часть. Гимн тому, что чем больше человек осознает в этой жизни, постигает и видит – тем более непостижимой открывается ему эта жизнь.
В миг ее триумфа, в порыве славления человеческой силы и жизни Матильда исполнила тридцать два фуэте, она не пыталась сделать это па-де-де лучше всех, все ее силы были направлены только на то, чтобы исполнить этот гимн максимально честно.
Священнодействие началось в десять часов утра, не имеющая ни до, ни после в российской истории давка на Ходынском поле к тому времени унесла несколько тысяч жизней – по официальным данным речь шла о полутора тысячах, по неофицальным – о четырех тысячах лишенных жизни человек.
К двум часам дня на полностью убранное и вычищенное от трупов и последствий трагедии поле прибыл Николай, оркестр под руководством великого дирижера Василия Сафонова давал концерт, появление на поле Николая было встречено громоподобным раскатом «ура» и исполнением всеми присутствующими государственного гимна Российской Империи «Боже, царя храни».
Запланированные по случаю коронации мероприятия шли согласно программе, вечером состоялся бал у французкого посла, после которого Император Николай II вместе с супругой отправился в имение к Великому Князю Сергею Александровичу, которое находилось под Москвой. Но сначала ровно в девять часов вечера столица загорелась невиданной доселе илюминацией.
Матильда пыталась представить, что может чувствовать в этот миг Николай – и не могла. Это выходило за рамки ее понимания и воображения.
Николай и Александра вышли на балкон Кремлевского дворца, обращенный в сторону Замоскворечья. Александре Федоровне был подан букет цветов на специальном золотом блюде, и как только она сжала в руке букет, искусно сокрытый в нем электрический контакт замкнулся, подав тем самым сигнал в центральную электрическую станцию Кремля. Тыячи огней осветили колокольню Ивана Великого, затем Кремлевский дворец, и вот уже вся Москва была объята удивительным волшебным огнем – безопасным, подвластным человеческому разуму и действующим согласно человеческой воле.
Все центральные улицы Москвы были заполнены толпами людей. Была среди них и Матильда. Она стояла одна, повернув голову в сторону Кремля, тихо и твердо произнося тяжело дававшиеся ей слова, ни к кому, казалось бы, не обращенные:
– Я отрекаюсь от тебя, я отрекаюсь от любви к тебе в пользу любви к единственной святыне человека – в пользу самой жизни. Я отрекаюсь от жизни с тобою в пользу жизни с самою собой. Я обещаю прожить эту жизнь так, чтобы каждый мой поступок и шаг до конца моих дней был честен и здрав во имя самой жизни. Я обещаю, что моя жизнь будет посвящена отныне лишь прославлению великого таинства жизни. И все, что я совершу, будет являться прославлением и служением самой человеческой жизни. Я проживу сто лет, и ни один мой балет не будет исполнен для тебя, но каждый мой танец будет исполнен и посвящен жизни: тому, что в ней случилось, и тому, чему еще только предстоит случиться с тобою и со мной. И тому, чему произойти уже не суждено.