— Они не слишком маленькие для тебя? — спросила она, оторвавшись от меня на мгновенье.
Я недоумевал, о чем это она, тогда она указала на то, что я с таким обожанием массировал. Пока только через лиф, но уже задрав её майку вверх и наблюдая за завораживающей красотой. Её злобные подружки всегда мерялись размерами грудей, эдакая школьная маммометрия. И говорили, что мальчики любят, чтобы как можно больше!
— Вот же злобные сучки! Это мой самый-самый любимый размер, какой у тебя? Двоечка?
— Полторашечка, — разочарованно сказала она.
— Только не обижайся, я не спец в определении на ощупь и на вид! Думаю, они вырастут со временем, ты перестанешь комплексовать, а мне и этого размера достаточно.
Чтобы моя девочка поверила мне, я опустился ниже и стал неистово целовать места, где они торчали из лифчика, и ложбинку между ними. Кларисса зажмурилась и полностью отдалась своим сладострастным ощущениям. Пользуясь случаем, я отогнул со стороны её сердечка лиф вниз, оголил холмик и нежно впился в розовый сосочек губами. Аки младенец к мамке-кормилице. Не убирая руку и лаская при этом ладонью вторую грудь-напарницу.
Упругие полушария вздрагивали вместе с их хозяйкой, девушка стала тихо не то стонать, не то скулить, от возбуждения соски топорщились, похожие на маленькие столбики. Это будоражило меня, говорило мне о том, что всё это не наносное и не притворство, что происходящее сильно заводит мою невесту. Она хотела меня не меньше, чем я её.
Оторвавшись от её верхних выпуклостей, я снова впился ей в губы. Красивая, любящая меня девушка, упругие холмики грудей с задорно торчащими сосками, худенький животик, юбочка, что едва прикрывала коленки, маечка у шеи и тапочки. Всё это было на неё надето в данный момент. Невероятная волна желания и нежности накрыла меня с головой, я пытался выразить ей свои чувства, но, кажется, мой взгляд и без всяких словесных дифирамб говорил о моём к ней восхищении.
— Разве я могу врать и так обожать эти вкусные красавицы, как и стоящие колом вишенки на них?! — я опять начал ласкать обеими руками груди и целовать девушку в губы. — Ты веришь мне, Клар?
— Да верит она, верит! Не видишь, что с ней творится? — вдруг раздался за моей спиной голос Билла. — Ты наконец разбудил в ней женщину и страсть!
Испуганная Кларисса, отбросив меня прочь, опустила майку, покраснела и, заикаясь, пыталась втолковать младшему брату, что это не то, что он подумал. Он только поржал над её неумелым враньём. Потом Кларисса вырвалась из моих рук и убежала. Я, конечно же, пытался пробраться к ней в комнату, чтобы остаться с невестой на ночь, но…
— Пошли ко мне, — сказал улыбающийся Билл. — Она слишком правильная, думает, если согрешит до свадьбы, то какой пример она покажет брату в плане секса до совершеннолетия.
— Клар, тварь ли я дрожащая или право имею?! — скребся я в её дверь как мартовский кошак.
Это я пытался цитировать слова классика, обращаясь к невесте и её совести, в попытке добиться от неё любви. Но передо моим носом захлопнули дверь в девичьи покои. Когда мы почти легли спать, нам под дверь просунули записку. Я не стал открывать, протянув её Биллу — может, это секреты между сестрой и братом, перетирают обо мне, сплетничают.
— Рик, это тебе! — парень, прочитав записку, отдал её обратно.
— Точно мне?
— Я не думаю, что сестра будет писать мне любовную поэзию. Давай прочту вслух, всё равно я уже в курсе:
«Опахалами ресницы,
Что проткнули сердце жрицы.
Серых глаз жестокий взор,
В моей душе прошёл фурор!»
Конечно, не уровень Шекспира, но другие мне и этого не писали. По крайней мере, за те два дня, что я живу на белом свете. Стихи были так себе, а-ля Незнайка: «Торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный». Но зачем обижать досточтимое семейство приютивших меня Кэмпбеллов?! Не дождавшись моей ответной реакции, Билл снова завёл разговор:
— Не желаешь ей ответить на том же уровне? И послать через меня.
— После того, как меня выставили за дверь, когда я пытался пробраться к невесте, без пяти минут жене?! Только пошлое и вульгарное!
Я комплименты и цветы
Дарил с упорством идиота!