Ученик дьявола
С новой силой вопрос о гуманистических итогах эпохи ставится в романах Павла Крусанова «Американская дырка» и Михаила Левитина «Поганец Бах» (оба романа впервые опубликованы в «Октябре» в 2005 г.: «Американская дырка» в № 8–9, «Поганец Бах» в № 6).
В центре пророческих сюжетов Крусанова и Левитина — реконструкция человеческого образа. Тема времени здесь отступает перед темой духовного пути. В этом смысле в романах двойная динамика: если у Маканина и Мейлахса в поле драматического развития попадал только пророк, а паства его лишь раскрывала свою не способную к движению косность, то Крусанова и Левитина интересует взаимное преображение пророка и последователя, учителя и ученика. Г-н Пирумов и Феликс фон Вик, Капитан и Евграф Мальчик — это две доли, которые нужно дополнить до цельности, это чаши избытка и недостатка, величия и малости, произвола и послушания, которые надо уравновесить.
И тот, и другой романы противостоят тотальности времени, претендующего на абсолютность, конечность своих итогов. Инерция современной цивилизации «постгуманизма» и выродившегося либерализма (Крусанов), как и политический азарт революции (Левитин), готовят человека-орудие, налагая запрет на духовную инициативу.
Выводы эпохи оба писателя толкуют в эсхатологическом ключе: это конец, крушение всех идеалов, связей и форм, выработанных предшествующим временем культуры.
Неслучайно оба романа так охотно пускаются в шутовство. Театральность и видимость, трюк и розыгрыш, ряженость и клоунадность задают в них тон. Скользкий, двоящийся образ «пророка» Пирумова: «доходили слухи — то ли шарлатанство, то ли сила» (Левитин). Двуликий «пророк» Капитан — то ли объявившийся через четырнадцать лет после собственной смерти арт-провокатор Курехин, то ли похожий на него «директор мира» и фирмы розыгрышей Абарбарчук в футболке с многозначительной «жирной надписью “Другой”» (Крусанов). Демонический магизм Пирумова и притягательная загробность Капитана придают действию мистический колорит небывальщины. Ученикам Пирумова регулярно приходится сомневаться в его честности, а в доподлинности действий и слов Капитана сомневается сам текст: атмосфера игры и виртуальности, в которой Капитан разводит западный мир на самоубийство, заставляет в итоге подозревать эфемерность его главной авантюры — «русского рая», «Рима в снегу». Театральна эффектность повествования: угрозы молний, выходки и трюки у Крусанова, «опереточная» пестрота, водевильная внезапность входов и развязок у Левитина. Наконец, очевидна клоунадность, скрепившая пару главных героев романа «Поганец Бах»: маг Пирумов и его ученик офицер фон Вик — это ловкачество ума и неуклюжесть «непомерно большого» тела, бахвальство и робость, самодурство и любовь как ожившие маски рыжего и белого.
Театральный, шутовской колорит действия — это и осмеяние времени, и воплощение его катастрофичности: театральность как сокрушение правдивости. Время романов не пощадило ни одной идеи, ни одного принципа, смазало все амплуа, рассеяло общности. Все проиграно, и ни на что нельзя понадеяться, ни о чем — загадать наверняка.
… Но ведь с другой стороны — и все возможно!
Трюк нарушает прописные законы реальности: шутовство и магизм в образах героев-пророков приглашают к вольности игры, к живому любопытству как отправной точке духовного поиска. Игра и демиургия, фокус и подвиг, искусство и жизнетворчество показаны родственными сферами приложения человеческой воли, равно способными раскрепостить наш дух. Постигшие себя герои оказываются не только не пойманными эпохой, но и способными переломить ее ход. Перелицовывает мир в «угодную себе реальность» Капитан. Сквозь эпоху, мимо партийной борьбы и гражданской бойни ведет свою паству Пирумов, утверждая в этом ускользании от коллизий века значимость внутреннего, духовного сюжета личности. В обоих романах совершается пересмотр ценностей, переобъединение частиц, перемогание себя — перетворение мира.
Но видимое сходство романов — зеркально. Одни и те же предпосылки, похожие сюжетообразующие силы приводят их героев к прямопротивоположным итогам.