Поражение воли «среднего» человека и становится еще одной показательной сюжетной линией романа. Капитан «доподлинно знал вещи, которые поднимают человека над нормой, над средой, над средним», но пафос его в преодолении не усредненности, как это кажется поначалу, а — вообще человека. Этот человек, нормальная, средняя человечность, и предоставлены на поучительное растерзание Капитану в лице второго главного героя романа — Евграфа Мальчика.
И «комическое» имя, и частное дело, скрытое от требовательных масштабов и шумов общественной жизни, — Евграф ловит и художественно компонует на продажу жуков, — и его вполне потребительское, гедонистическое пребывание в культуре, и неамбициозность, принципиальное избегание лидерства и решимости: «Кто я? Глазное яблоко, парящее в пространстве, зрящее, но неспособное к деянию», — представляют героя, с одной стороны, пусть и высокого уровня, но — обывателем, потребителем идей и ценностей, а с другой — нормальным человеком. «Я — нормальный. Настолько нормальный, что даже немного свечусь». Евграф Мальчик и впрямь светится — абсолютно иным, чем Капитан, не потусторонним, не грозным, но притягательным свечением. Личная правда героя — это правда высокой человечности, гуманности как культуры любви, в которой воспитана его душа.
Капитану непонятны подлинность, непереступимость любовного чувства в герое. Любовь, как и смерть, эти «основные источники эмоций, которыми питается подселенная в нас душа», как и сама душа, — как все, что делает человека уязвимым, предельным и зависимым, — как все, что делает человека человеком, — давно преодолены им. «Я <…> достиг состояния максимальной реализации и теперь, собственно, уже не являюсь человеком в том смысле слова, который подразумевает… м-м-м… колеблющуюся индивидуальность. Я — трансцендентный человек. <…> Я уже оставил позади все состояния человеческого уровня существования и, можно сказать, умер. Следовательно, освободился и от свойственных всем этим состояниям специфических предрассудков и ограничений». Беспредельный, потусторонний, трансцендентный человек, каким стал Капитан, получает в романе точное название «запредельщик». Капитан, «как настоящий запредельщик, отделавшийся от пустяковых предрассудков и ограничений, находился по ту сторону добра и худа». Образ запредельщика, переступившего через человечность как жалкость, через человеколюбие как слабость, через смирение как помеху, — красив. Той особенной красотой, которой, как следует из пространного и воодушевленного размышления героя, наделены его любимцы-жуки. «Они ведь не страшные, а красивые. Пусть и наделены не человеческой красотой». Совершенный Капитан, избавившийся от жалкости и зависимости, переступивший через боль и любовь, изящный в речах и в убийстве, убедительный в духоподъемности и богохульстве, «титан, атлант, держащий небо, царь зверей», — это техничное, ядовитое, стремительное, совершенное насекомое — притязающее на «статус подлинного человека».
Пафос человечности героя в романе подавлен титаническими притязаниями Капитана. России, данной в благовествовании от запредельщика, вызванной к жизни одной этой запредельной безбожной волей, угрожает перспектива самой стать оплотом запредельности. Империей сверхчеловечного, страной титанических идеалов, в которой надрыв сверхсостояний, преодоления слабости, бесчеловечного совершенства станет целью и оправданием жизни. Вот и Капитан, не знающий себе предела, мучимый своей безграничностью и тем, что нет ничего на свете, что не стало бы ему, запредельному и совершенному, покорно, — излагает властительные метания своего духа. «Построить мощную державу, великую континентальную империю» «со столицей в Петербурге» — «или возведем себе новую столицу — на таких топях, на которых может устоять только мечта». Акты воли Капитана достигают той же бессодержательности, что и арт-провокации его прошлой ипостаси — Сергея Курехина. Но если тогда это было бескорыстием, свободой от обязательств перед конкретикой, то теперь это пустота бескрайности, стяжательство мечты, ненасытимость воли, которая подменила собой мир и больше не чувствует никакой объективной данности, которая могла бы остановить ее и тем дать утоление. Запредельщик, преодолевший любовь, и смерть, и грех, и сокрушение, становится зависимым от самой своей беспредельности, подсаживается на власть и совершенство. Капитан, как и его наставник через века Патрокл Огранщик, суть проклятый, Агасфер, у которого нет предела — как нет дома, нет реальности — как нет смерти и нет Бога — как нет себя.