Государственники выглядят новыми диссидентствующими, поскольку критикуют установившийся социальный порядок. К тому же очевидно, что именно они являются носителями идеализма, образцы которого, кажется, остались в советском прошлом. Когда критик Станислав Львовский в дискуссии на “OpenSpace.ru”, посвященной статусу диссидентов в нынешнем общественном сознании, обличает восторжествовавший “цинизм”: “такое состояние общества, при котором любая искренняя деятельность <…> подвергается сомнению; любая искренность, любое утверждение о том, что некто делает нечто по убеждениям, тоже подвергается сомнению”, — в идеалистическую оппозицию оказываются записаны не только бывшие диссиденты, но и нынешние государственники.
Автор новой биографии Юрия Гагарина бредит мессианством, как русские философы накануне революции, — и готовит для действующего правительства бизнес-план. Космос привлекает Данилкина как один из проектов, удовлетворяющих “исторические интересы” общества: через погибшего десятилетия назад Гагарина он парадоксально рассчитывает подключиться к будущему. Недаром то и дело оговаривает, что прорыв в космос — не местный и не только советский, а общечеловеческий и потому до сих пор актуальный проект.
Можно с пеной у рта оспаривать громкие заявления Данилкина вроде тех, что “космос — это главный в истории проект человечества”, а полет Гагарина — прямое доказательство “способности русского народа приближаться к Божьему замыслу”. Но можно ли, вслед за автором, не уважать тот факт, что Гагарин стал “идеальным продуктом советской образовательной системы”: такой, где дефицит “компенсировался государственной поддержкой”, а “суровость условий” — “коллективизимом”, где государство считало рентабельным содержать сеть аэроклубов по всей стране, а “взамен получало корпус летчиков-истребителей”? Данилкин колет глаза чиновникам, которым досталась не нищая, послевоенная эпоха — а время, “когда нефть стоит 100 долларов за баррель”: почему они, в отличие от исторических предшественников, намерены отказать студентам в материальной помощи? И насмехается над медийными побрякушками современников: мол, Гагарин на обложку журнала “Тайм” сумел попасть из люберецкого лицея.
“Самый пошлый из всех возможных” — аттестует Данилкин “образ будущего”, который предлагает капитализм. Потому что, мол, в этом будущем не предусмотрен риск во имя мечты. Мораль “Юрия Гагарина” сродни духу юношеского приключенческого романа. Разжевывая обстоятельства попадания Гагарина “в капсулу на верхушке гигантской ракеты”, Данилкин выдвигает один за другим аргументы против современного “цинизма” и рассчитывает зазвать читателя повыше ресторанов и рейтингов в социальной сети.
Казалось бы, ближайшими литературными соратниками Данилкина должны быть названы Всеволод Бенигсен, высмеявший диссидентскую психологию, и Олег Лукошин, спроектировавший гипсовую модель фантастически сохранившегося Союза. Но оба отражения кривые — и в стилистическом, и в идейном смысле.
После вдохновенной биографии “Юрий Гагарин”, автор которой так убежден в высшей социальной и моральной значимости своего героя, советская утопия без космического проекта кажется нелепостью. В “Коммунизме” Лукошина имя Гагарина мелькает однажды — и в разговоре не о космосе, а о диктатуре.
В лице Лукошина Данилкин обрел карикатурного двойника. Формально-то они возделывают одно поле: стоило Данилкину в конце своего биографического труда предположить, что Гагарин, если бы не погиб, развился бы в перспективного государственного лидера и не позволил развалить Советский Союз, и на тебе — Лукошин публикует роман о том, как, словами Данилкина, “СССР мог бы пройти историческую развилку”. У Данилкина год развилки 85-й, у Лукошина 86-й. Образ Гагарина-диктатора, между делом нарисованный в “Коммунизме”, довершает их идейное сходство.
Фантастический “Коммунизм” Лукошина (“Урал”, 2011, №№ 9-10) — по виду роман, а по сути остов романа. Автор набросал довольно логичную и увлекательную историю, но паузы между перипетиями заполнил чем придется. Вся первая часть оказывается преамбулой к утопии, настолько растянутой, что дочитать ее до конца может только фанатик-коммунист или литературный критик.