Помимо энергии отрицания, отряхивания праха с ног, новой России нужно оправдание безотносительное, положительное. И Данилкина, и Улицкую занимает один и тот же вопрос: откуда человеку черпать силы для нравственного поступка?
Из литературы, — отвечает Улицкая. Из космоса, — отвечает Данилкин.
И каждый при этом сознает, что эпоха, когда литература и космос имели власть над массовым сознанием, осталась в прошлом. Современность, устроенная вопреки прошлому, расплатилась литературой и космосом за новые сапоги.
Время, когда реликвией свободы стали дорогие сапоги, а ее миссионерами — инженеры, учителя, филологи, прошедшие вынужденную переквалификацию в частном бизнесе, осмыслила Елена Чижова в романе “Терракотовая старуха” (М., АСТ, 2011). Противоречие советского идеализма и капиталистического “цинизма” она показала как цивилизационный конфликт.
Августовский переворот Чижова восприняла так же серьезно, как октябрьский: ее роман — о невозможно трудном выживании человека старого воспитания в новом обществе.
Учительница Татьяна становится настоящим героем времени, когда меняет слово на дело: в один миг, вдохновенно бросает филологию и институт для карьеры в мебельной компании. Карьера движется: автор отстаивает честь и высокую квалификацию интеллигента, прямо показывая, как языковое чутье и аналитический ум пригодились героине на новом месте. Но сфера применимости интеллигента не беспредельна: криминализованная экономика требует инициации кровью, и, столкнувшись с расправой в офисе, героиня навсегда уходит из бизнеса.
Жалким новый роман Чижовой выглядит потому, что тема в нем взята трагическая — а интонация истерическая. Начало романа возносит героиню на пьедестал, и эта позиция весьма устойчива: бросив филологию для бизнеса, героиня, по замыслу автора, не совершает предательства, не изменяет своим склонностям. Она просто делает свое дело — находит способ выкормить дочь, а заодно вытянуть из нищеты подругу с ребенком и мужа-неудачника. И что еще важнее — совершает гениальный с исторической точки зрения шаг: осваивается в новой цивилизации, когда “рухнула” прежняя — “великая”, но от которой остались только “старые сочинения”, “пустые мертвые слова”.
Нравственный подвиг героини — ушла из дела, едва оно потребовало от нее быть свидетельницей (а значит, невольной соучастницей) насилия — непредвзятый читатель оценит как новое доказательство ее верности себе, духовной твердости, динамичности восприятия, иными словами, увидит, что героиню приводят в бизнес и уводят из него одни и те же качества. Но Чижова подсовывает фантомную, литературную трактовку: проворовавшийся сотрудник, с которым шеф планировал жестоко расправиться, — сродни ребенку, одна слезинка которого, по Достоевскому, перевесит весь “дивный новый мир”, и вот через Достоевского героиня не смогла переступить. Высокий регистр романа перебит нытьем, недостойным такой сильной женщины: “Зачем меня воспитали иначе?”
Чижова убеждена, что “нет” учительницы Татьяны, сбежавшей от шефа Евгения, будет для молодых читателей непонятно так же, как “нет” пушкинской Татьяны, отказавшей Онегину в адюльтере. “У них другие сердца. Похожи на желудки”, — произносит героиня блистательную инвективу в адрес собственной дочери.
Но недавние события показали, что постсоветское перерождение не вмешалось так глубоко в человеческую природу. Государственник Данилкин, написавший биографию Гагарина в пику комфортщикам и консюмеристам, равно как либеральная Чижова, пытающаяся приживить к новому социальному порядку классические литературные схемы, адресовались, по-видимому, довольно абстрактной аудитории.
Декабрьское общественное воодушевление воскресило из языкового небытия понятие “интеллигенции”, но силу черпало не из идеализма прошлого, не из социальной утопии и не из космоса — поближе. “Скажу ужасное. Вот ведь как выходит: если в стране уже действует хоть какой-нибудь закон о защите прав потребителей, то потребление рано или поздно делает из человека гражданина”, — Андрей Мирошниченко (“Московские новости”) нашел источник исторического вдохновения в “самом пошлом” капитализме. Приоритет частной жизни в результате декабрьских протестных выступлений был как будто дискредитирован. И перелом в настроении “застоя”, бесперспективности воспринимается как следствие смены приоритетов: так, респонденты журнала “Афиша” замечают, что “философия сидения дома просто себя изжила” (Юрий Григорян), а “тезис “не занимайся политикой, и все будет хорошо, занимайся только своими частными семейными делами” подвергнут ревизии. Достигнут тот предел, после которого, не занимаясь политикой, изменить ничего нельзя” (Станислав Белковский).