Однако тут антидиссидентский тренд вдруг сливается с заветными чаяниями героев “Зеленого шатра”, и публицисты начинают творить новую, капиталистическую утопию о поколении людей, которые отстаивают не идею свободы — а права и собственное достоинство. Они, как и литераторы, записавшиеся в государственники по убеждению или ради эпатажа, думают, что — диссидентствуют. Идут наперекор. Но в отличие от предшественников, ничем не рискуют.
Соперничество за историческую память этого поколения — недальновидная стратегия. Ни Солженицын, ни Гагарин не стали кумирами нового времени. Они вместе, как Великая Отечественная и самиздат, Звездный городок и исправительно-трудовые лагеря, утонут в пене забвения, потому что существовали вместе, в исторической связи.
Раскрыть эту сложную, не по уму человека, провиденциальную связь, в которой и звездный ужас, и жизни цвет, написать не государственническую и не диссидентскую, а полную художественную историю советского времени — по плечу ли кому-либо из современников? Полемика односторонних концепций в минувшем году показывает, что такой роман уже заказан — и обществом, и литературой, и историей.
Осталось найти непредвзятого исполнителя.
(Опубликовано в журнале «Октябрь». 2012. № 3)
Родины дым
Время антиутопий прошло — о родине пишут рассказы. Это не еще один аргумент в споре не только о конце романа, но и о конце большого мифа.
Антиутопия оглядывала родину в целом: прошлое, настоящее и будущее собирались в точку фантастического допущения, где, как в стенах засекреченной лаборатории, автор добывал экстракт общественного самосознания и истории своей страны. Антиутопии работали с мифами — готовыми представлениями, устойчивыми схемами восприятия. Недаром средние произведения этого жанра долго не могли вырваться за пределы антиномии капиталистической и коммунистической России. Романы-антиутопии стращали будущим — но мало знали о том, что происходит здесь и сейчас.
Рассказы пишутся, когда в целом ничего не понятно, и доверять можно только личному опыту, непосредственному переживанию. “Родина” — не модное слово, всерьез о ней говорят только в рамках литературной мифологии, патриотизм скомпрометирован пропагандой, и тщетно ищут идею, которая объединила бы разрозненные субкультуры в народ. В этих условиях конкретное свидетельство рассказа куда продуктивнее попытки выдать общую формулу родины.
Рассказы не беспокоятся о будущем — они заняты повседневностью и выживанием. Рассказы недостаточно концептуальны, отрывочны — но потому избегают вторичности: мгновенное переживание уникально, а в обобщении легко дойти до банальности.
Антиутопии остались памятниками большого смеха — они иронически перефразировали, переосмысляли историю. Рассказы реалистичны и серьезны. В их рассыпчатом ворохе спрятан нож. И, прочитав их, хочется действовать, не дожидаясь будущего — фантастического или реального, когда жизнь приставит лезвие к горлу.
Пацаны-разбойники
А. Рубанов — С. Шаргунов — З. Прилепин
Жанр “пацанских рассказов” актуализировал для русской литературы Захар Прилепин. Такой был подзаголовок в его книге “Ботинки, полные горячей водкой” — образ кто-то находил дурацким, да и сама книга менее цельная, чем вышедшая до нее книга рассказов “Грех”, а поди ж ты: подзаголовок выстрелил. И, как теперь выясняется, многое объяснил и о литературе российской, и о жизни.
Можно, конечно, куда как долго вспоминать предшественников — ведь “пацанские рассказы” продолжают давнюю традицию литературы “потерянного поколения” и, в переводе на русский, “лишних людей”. Пацан — это и Хемингуэй, рвущийся померяться силой с быком, и Печорин, не знающий, на какую еще подлость извести свое исключительное благородство. Кроме того, существует богатая история пацанства в детской-юношеской литературе — сейчас, кажется, такие яркие образы мальчишества, безоглядной удали и чистоты разучились писать, но помнятся еще вечные мальчики Питер Пэн, Том Сойер, переросток д’Артаньян.