Однако для нынешней России правильнее вести эту традицию из девяностых годов, и литературу о новом потерянном поколении назвать “пацанской” литературой.
В нулевые годы прозвучали три голоса пацанства — Сергей Шаргунов, Захар Прилепин, Андрей Рубанов. Герои условно двадцати-, тридцати- и сорокалетнего поколения. Условно ассоциирующихся с молодежной политикой и пиаром (Шаргунов), политической оппозицией и войной (Прилепин), авантюрами и рисками нового русского бизнеса (Рубанов). В главных своих, “пацанских” романах — “Ура!” Шаргунова, “Саньке” (отчасти и в рассказах) Прилепина, “Великой мечте” Рубанова — они выступили с провокативным по тем временам заявлением: мы знаем, что такое хорошо, и хотим быть хорошими.
Именно у этой троицы имеет смысл искать положительного героя, пусть мифологизированного, вымечтанного или душевно покалеченного, которому не дали развернуться, а с ним вместе и образы положительной любви, семейного счастья — как минимум взвинченного желания “правильной”, с детьми и до смерти, любви (Шаргунов), как максимум спокойного, неколебимого чувства мужской ответственности за своих близких (Рубанов).
В то время как общество стремительно феминизировалось: дело не в борьбе за права, а в том, как не раз замечено, что современная офисно-городская, кафе-клубная жизнь не требует мужественности, скорее женской приладчивости, усидчивости и сноровки, — мужчина эмигрировал из жизни в литературу, на страницы к названным писателям. Шаргунову и Прилепину даже досталось за это — мол, нечего идти против правды жизни, мифы творить. В самом деле, из трех условных реалистов Рубанов-то пореальнее будет, его проза — вытолкнутая на бумагу прожитая боль и ее осмысление; Прилепин и Шаргунов поднялись на том, что на основе личного опыта создавали образ скорее желаемый, чем действительный, но это и привлекало к их прозе, требовавшей не думать, а верить: герой жив, Россия получится, любовь придет, радость будет.
Мало того, что герои этих писателей сильные, так они еще и счастливые. Не то чтобы им все удавалось — в их истории бывали трагические развязки, — но само ощущение жизни как радости, счастливого дара у них не отнять. Помимо мужества и чести, жизнелюбие — главное свойство настоящего “пацана”: уныние старит, как трусость и предательство.
Наверное, поэтому стоит уточнить: речь идет именно о пацане, а не о “мужике” (хотя образом “мужика” названные писатели эпизодически увлечекаются). Мужик — хозяин, он крепко стоит на ногах, он знает жизнь, но уже ограничен этим знанием: опасается, прикидывает наперед, выгадывает силы. Пацан мил читателю своей безоглядностью, размахом, ощущением безграничности отпущенной жизни, щедрой тратой энергии. Мужик “правильный” — а пацан рискует, потому что еще не приучился ценить покой выше воли.
Книга Андрея Рубанова“Тоже родина” (СПб.: Лимбус Пресс, 2011) — полноценная книга “пацанских рассказов” — открывается этим обещанием безграничной воли: герой дослуживает в армии последние дни, и всего себя посвящает мечтам о предстоящей жизни. Его мечты “правильны” и смелы: “нельзя придерживать, прикарманивать, к себе подгребать, я не такой и никогда таким не стану”, но “я буду жить, я все попробую, я везде побываю и всему научусь”. В этом сплаве чистоты и рисковости — тайна настоящего пацана: послушны женщины, отвязны бандиты, и только пацан героически думает прожить и честно, и широко.
А дальше начинается Родина.
Вот как — собирались наши писатели о пацане рассказать, предъявить героя, да увязли в необозримой теме России. Иначе не получается — стоит выпустить героя из огороженного (пусть хоть армейским забором) пространства мечты, как он резко преображается. Был офицер, защитник, герой — стал вор и посмешище. “Пацанская” литература пишется о том, что в нынешней России мечта о правильной жизни оплачивается преступлением.
Об этом “Санькя” Прилепина: здесь заглавный герой, простой честный пацан, вместо того чтобы трудиться и зарабатывать, жениться и радовать мать, должен громить макдоналдсы. О том же и многие его рассказы: из семьи герой уходит в войну или политическую борьбу. У пацана Прилепина такие отношения с родиной: она не дает ему быть счастливым. Вроде все складывается, позитив нарастает, но в самой высшей точке он вспоминает о долге: о том, что жить правильно одному — нельзя. Не по-пацански. И кидает все нажитое, счастливое, нежное, отказывается от лирики ради киношного эпоса войны.
Герой Шаргунова тоже наталкивается на родину: недавно вышла и его книга “пацанских рассказов” — “Книга без фотографий” (М.: Альпина нон-фикшн, 2011). Центральное место в ней отведено кульминационному моменту молодости: начинающий писатель Шаргунов открывает политическую игру и, добравшись до крупной ставки — на кону выборы в Думу, — слетает с высот власти и известности обратно в безликий электорат, к “черни”. О чем эта история оборвавшейся политической карьеры? О том, что настоящий, “ура”-пацан не нужен родине. Страна — а вернее, олицетворяющая ее система — так и заявляет герою, предлагая на выгодных условиях самоотвод: “Это интересы государства, чтобы тебя не было”. “Странные у государства интересы”, — парирует герой.